Сибирские огни, 2006, № 12

Теперь, лишь памятью хранимый, он иногда зовёт назад. Вдоль этой лестницы скрипучей судьба не зря нас провела, чтоб съединить на всякий случай и душу мне спалить до тла. Чтоб вечным фениксом вставала из бездны лет любовь моя и отболеть не позволяла высокой хворью бытия. 4 Ерусалимское кладбище от наших перестроек всех теперь беспамятно и нище, и фарисейски впало в грех. Сдаёт— как старец седовласый, сдаёт землицу в поднаём то импортной обжорке частной, то переторжищу рваньём. И там же зоосад заезжий, обдуривать стараясь нас, своих зверей облезлых держит и деньги лупит за показ. На прахе прах и вор на воре, — ведётся так который век. Свобода — как дыра в заборе: пожалуй, смелый человек! Действительность без оговорки минувшего замыла след. Прогнили сваи и подпорки, перильца и ступени лет. Лишь вездесущая крапива, в мазутных метинах трава да блёстки банок из-под пива напомнят мне, что жизнь жива. 5 Где эта лестница, которой никак не мог я обойти ни в юности, на страсти скорой, ни в старости, где все пути задумчивы — от прожитого, неторопливы — от того, что груз не сказанного слова на совести лежит мертво? Власть неподвластна просвещенью, ее неизменяем лад ни при народном возмущенье, ни при движении на спад. Власть властности не изменяет, лишь делает порою вид, что бдит, внедряет, охраняет и обновляться норовит. Привыкший ниже падших падать кого вознес, кого простил? А здесь — достоинство и память, и почитание светил, — вот почему Ерусалимке был пантеон вменён, как зло. И начался разор великий, а с ним и власть саму снесло. Но как усердно корчевали зорители — загробный мир тех, кто Иркутск мой начинали, тех, кто кормили всю Сибирь! Тех, кто себя вручая Богу, прошли едва ль не полземли и русской доброты дорогу по-за Аляску провели. В двадцатых, пламенем объятых, рабочие — всех прочих жгли, а дети их— в шестидесятых на битвы с прошлым перешли: живые с мёртвыми схватились, но так же классовой борьбой и злобной удалью светились глаза творящих тот разбой. За то, поди, что честно жили, что обустроили Сибирь, посмертной казни заслужили прах и кладбищенская пыль, где мирно спали Сукачёвы, Трапезниковы, Баснины, Сибиряковы, Мясниковы— отцы Иркутска и страны? Там пращуры мои лежали, чьи жизни изошли в трудах. Их, как всегда, изничтожали: казачество внушало страх, дворянство вызывало зависть, — вот снова спохватилась власть, что до войны, как оказалось, всласть кровушки не напилась. Там плач живых стоял до неба, с немым укором мёртвых слит: вскрывалась заповедность склепа, вывертывался мрамор плит. Того же, кто не шёл наружу иль много требовал труда, обматерив и в гроб, и в душу, вбивали в вечность навсегда. 133 АНАТОЛИЙ ПРЕЛОВСКИЙ ЕРУСАЛИМКА