Сибирские огни, 2006, № 12

Еще могил не разрывали, ссылая в бездну даже прах, и плит могильных не взрывали, чтоб утвердить себя в мирах. Еще струилась манна с неба на одичавшую сирень, на купол родового склепа и памятников светотень. Ерусалимка принимала под сень нерубленных ветвей, Ерусалимка обнимала нешумной зеленью своей. И кто-то вдумчивый над нами дождем познанья орошал, и кто-то вежливый под нами ласкать любимых не мешал. На той ерусалимской горке теперь ни молний, ни зарниц. Давно истерлись в прах подпорки сто раз новлённых половиц. Все поросло бурьяном рьяным, дома схилились, обветшав, — так дурень гнётся в танце пьяном, ногою тщась попасть в рукав. Сюда ли я тогда стремился, сюда ли от всего сбегал, когда без памяти влюбился и сердца не оберегал? Над нами облака сияли— и нас, и городской излом невозмутимо осеняли молочно-ангельским крылом. Мне сердце снова рвёт на части воспоминание о той непреходящей юной страсти к моей подруге золотой: к душе бесхитростно открытой, к дрожанью рук, к движенью век, к любви, теперь полузабытой, но нескончаемой вовек. К той златокосой, белотелой и от смущения блажной, к которой тягой оголтелой прикован был как раб цепной, жизнь прислонилась — сразу, плотно, назло хуле, молве, родне, и думалось: бесповоротно... Да мало ли, что мнилось мне! Ах, как легко тогда любилось, когда взаимностью колен сплетались судьбы, сердце билось, происходил жизнеобмен! И сколько раз я всласть, в обнимку, в кипенье яблонь возносил подругу на Ерусалимку, не чувствуя ни ног, ни сил! Так отпусти меня, дурёха, останься там, где ты была! С тобою целая эпоха души и жизни отошла. Так отслоись от боли глаза, отдельно от меня живи! Но нет, божественна зараза — свет недолюбленной любви. 3 В твоих кудрях клубилось небо, в твоих глазах густилась тьма. Иркутск любил тебя свирепо, а я был просто без ума. Когда взбегала на подмостки и заводила монолог, то и старухи, и подростки— все у твоих у белых ног. Что там толкнуло нас друг к другу, что ввергло в ангельскую дрожь, сквозь лет стремительную вьюгу не углядишь и не поймёшь. Но это чудо было, было: нас, будто в голову вино, ударило, а не разбило, расшибло, но свело в одно. Вот здесь жила ты, чудо света, меня по вечерам ждала. А я и до сих пор — всё где-то, где жизнь свое не отжила, где боль свое не отболела, где шум поэзии не спал, где без души еще ни тела, ни рук никто не отдавал. К избе с подсолнухом на грядке взбегаю, а в глазах темно. Вот шаль на прясле: всё в порядке, и можно залезать в окно. И можно быта пыль и пену, как скуку жизни, отряхнуть, и к благосветлому колену всей беспризорностью прильнуть. Да, здесь и плакалось, и пелось, не просыпалось поутру. Но, боже мой, куда всё делось, в какую ахнуло дыру? Где этот смех неповторимый, где этот бесконечный взгляд?