Сибирские огни, 2006, № 12

поэзия Анатолий ПРЕЛОВСКИЙ ЕРУСАЛИМКА Любовь к отеческим гробам... Пушкин Иркутска городская завязь росла в тайгу от Ангары, но призадумалась, уставясь в подножье некрутой горы: на ней кресты уже стояли, в ней кров последний обрели веете, кто город основали и храм нагорный возвели. Землепроходческий, служилый Иркутск столетьями сходил под соснячок зеленокрылый и глубже — в таинство могил, — так, по-бурятски родовою, святой по-русски, издавна горушка стала, и молвою Ерусалимкой названа. 1 Так что ты есть, Ерусалимка? — дорожки, холмики, кусты, песочек, камешек да глинка. Нет в том особой красоты. А всё ж, от мала до велика, всех притягал твой окоём. Ах, милая Ерусалимка, вся жизнь моя — к тебе подъём! На том ерусалимском спуске, как нынче понимаю я, в непотопляемом Иркутске, мужала молодость моя. Туда с уроков мы сбегали, туда с блатными драться шли, туда девчонок увлекали, там и костры, и время жгли. Там юность длилась и не длилась, отодвигалась на потом, и что-то вечно шевелилось под каждой веткой и кустом: то ль букли, то ль гусарский ментик, то ль представительный пиджак, а чаще— друг любви, студентик, с подружкой свежей так-на-так. Там пулемет на пьедестале бетонным поводил стволом, там предки спали и не знали, какой грядет им костолом, какие им готовят штуки за их великие труды неукоснительные внуки, что выдумкой любой горды. Потом, потом свершит все это герой обкомовских трудов... А я всё там — средь тьмы и света, и груз любви нести готов. А я, как прежде, не умею собрать, что порвано, и сшить — с колючей памятью моею хоть в видимом согласье жить. 2 На том ерусалимском взвозе под свежий посвист бытия, как встарь, у варварства в обозе, плетется молодость моя: её, уже получужую, как будто яблоню в цвету, благоговея, возношу я на нашу с нею высоту. 131