Сибирские огни, 2006, № 12

Аня представила монашескую келью, как ее обычно показывают в кино — маленькая комнатка с окном, лежанка. На этой лежанке сидит Аня — почему-то не в длинном черном монашеском платье, а в своей обычной одежде — и плачет, утира­ ясь какой-то белой тряпкой, по всей видимости, тамошним полотенцем. «А ведь монахи не сидят без дела по своим кельям с утра до ночи, — подумала Аня. — Они работают». Аня представила, как она месит тесто на булки в монастырской кухне. Стоит у стола, месит, месит, а из ее глаз капают слезы прямо на тесто. И булки становятся солеными. Ну вот, испортила булки, как нехорошо... Аня пытается сдержаться, остановить слезы, но плач от этого только усиливает­ ся, и в конце концов она уже не может месить тесто, у нее истерика, ее трясет, ей срочно требуется полотенце... А утром надо вставать раным-рано, идти на службу и стоять там несколько часов. Аня представила, как она продирает глаза, заставляет себя подняться, чуть ли не ползком добирается до умывальника. (Где у них там умывальники? Наверное, в каж­ дой келье рукомойники, как в деревнях, а под рукомойником ведро, его надо выно­ сить, когда заполнится. Ну, неважно). В общем, умывается и тащится в храм на служ­ бу. И так ей тяжело, так плохо, с таким трудом она передвигается! А ведь еще надо выстоять несколько часов. И все эти часы Аня думает только о том, чтоб удержаться на ногах, не упасть, не сесть на пол, не разрыдаться прямо тут же, сидя на полу... «Да уж, — подумала Аня. — Похоже, в монастырь меня не возьмут. Скорее уж в психушку отправят». Итак, монастырь отпадает, жизнь в Mipy отпадает, что остается? Либо психушка, либо какой-нибудь легальный способ умереть — чтоб это формально не было само­ убийством. Можно выучиться на медсестру и поехать в какую-нибудь горячую точ­ ку, например. «Вот странно, — подумала Аня. — А как же другие люди, которые приходят в церковь? Неужели у них то же самое, что у меня? Только они не заходят так далеко, как я, добираются до середины пути и там задерживаются. Потому что у них есть инстинкт самосохранения, они чувствуют, что дальше идти нельзя, что в конце пути психушка или замаскированное самоубийство, поэтому останавливаются. Но ведь даже на середине пути человеку плохо — хуже, чем было до этого! Получается, все, кто идет по этому пути, разрушают свою психику— кто-то больше, кто-то меньше, но все равно это путь разрушения? Так, что ли?» Аня вспомнила лица священников — светлые, умиротворенные, вспомнила их добрые улыбки. Нет, со священниками все в порядке. И с женами священников все в порядке. И с теми, кто поет в хоре. По их лицам видно, что все у них хорошо, никакого саморазрушения, наоборот. А вот лица прихожан в храме почти всегда грустные. Или Аня принимала за грусть строгость и серьезность? Да нет же, грустные, это у священников строгие, серьезные и светлые, а у прихожан в глазах тоска... Да дело даже не в лицах прихожан. Дело в том, что за эти годы Аня фактически провела на себе эксперимент: в лабораторных условиях выяснила, что будет, если следовать этому пути целиком и полностью и никуда не отклоняться. Три года для Ани главной целью было стать православной. Вера, церковь были главными в ее жизни, все остальное отступило на второй план. Три года она бросала на это все свои силы, все возможности. Она ходила в храм, постилась и молилась, она исповедовалась и причащалась не реже раза в месяц, она прочитала гору книг и все делала по инструкциям. Более того, ее любили и уважали священники, с ней разговаривали столько, сколько, наверное, не разговаривали ни с одной прихожанкой. Ей очень старались помочь, за нее переживали, ей сочувствовали, за нее молились. Три года Аня изо всех сил стремилась в церковь, и церковь отвечала ей взаимностью. И что же вышло? Вышло, что путь, по которому Аню вела церковь, приводит к отчаянию и жела­ нию умереть. Такие вот дела.