Сибирские огни, 2005, № 11

из-под Уржум. Не захотел за помещик быть. И за свой богатей. Ушел мари и на башкирских землях жил. За земли башкирам оброк платил. Надоело. Пошел к Исеть, на речка Течу. Татары, кучумовы внучата, все пожгли. На Черну речка пришел, на пусту государеву землю, — зюнгары, вишь, что сделал. Дух-кереметь велит маре идти обратно, на земля отцов. Вот такой дело. Айда с нами. Невеста сразу дадим. Вот хоть моя дочь бери, — кивнул он на девку. — Калым посля отдашь. Смотри». Я шибко застеснялся. «Спаси Бог, Куберге,— говорю,— только мне не по пути. Еду на Исеть, на речку Барневку. Заимку там распашу». — «Смотри, как лучше», — пожалел вроде Куберге. Дочь его была еще совсем молоденькой. Волосы у нее черные, прямые, блеску- чие. Глаза вострые, поставленные вкось, щеки пухлые, как подушечки. По белой рубахе— вышивки, подвески из серебряных монет. В мою сторону все поглядывала. И сердце у меня екнуло... Девушка неслышно подошла ко мне. «Как звать?»— спрашиваю. — Тайса. — Таисья, значит? — Ага. Опустила голову и тихонько мне: «Ночью кради. Бери в женки. Без калым пой­ ду». А сама смотрит искоса, ждет. Сердце у меня и вовсе зашлось... «Возьму, — говорю. — Только срамно мне воровать-то...» Посоветовался с Федором, а тот: «У черемисов завсегда так, невесту либо вору­ ют, либо за калым берут. Как все уснут, зови ее, и удерем». — «Нет, — говорю,— не по-христиански то будет». Подошел я к Куберге. — Отдай мне в женки Тайсу, — прошу. — Вот все, что у меня есть, — вручил ему кожаный кошель со всем, что там было. Куберге улыбнулся и похлопал меня по плечу: — Ладно уж, бери Тайса. Только мне шибко жал будет... Тайса бросилась обнимать отца. Отдышавшись, дед Северьян закончил. — В Барневке мне пришлось жить с опаской. В то время государев указ вышел: в поморских-де уездах тягло оказалось впусте, крестьяне бегут за Урал. Потому зап­ рещается в Сибири принимать людей без отпускных памятей. И кто их не имеет — выдворять обратно. И прозванье я решил сменить, тем боле, что в Барневке меня сразу прозвали Черемышем — из-за жены, знамо. В поручной записи крестьян о принятии меня в пашенные крестьяне числюсь уже Северьяном, сыном Леонтье­ вым Черемисиновым. Летовали мы с Тайсой на своей заимке, в шалаше, покрытом дранкой, она его кудой называла. Пол земляной, лавки вдоль стен да чувал посередке — вот и все. К зиме я срубил избу. В ней по сию пору живем. Тайса во всем помощницей была. Весь век прожили дружно. В Писании сказано: «Жена неверующего освящается мужем верующим». Тайса старинную нашу веру приняла. Особливо почитала Ни- колая-чудотворца, просила, чтоб хлеб родился, приплод был, и в огороде все росло. А на божничку клала пучки сухих веточек для духа Кереметя. Такие же веточки оставляла на пеньках возле дома... Похоронил я ее... А сам вот замешкался... * * * Ларька был свидетелем того, как давление на двоедан усилилось. Тобольская духовная консистория направила на места указы о принудительном обращении ста­ рообрядцев в церковное правоверие. По требованию челябинского протоиерея Петра Флоренского Исетская провинциальная канцелярия собрала в Челябинске записных и тайных раскольников с их семьями из Шадринского и Окуневского дис­ триктов (округов). Там оказались и Черемисиновы, доставленные под конвоем, бросившие дом и хозяйство на произвол судьбы. Для Черемисиновых начались мытарства, через которые прошли и другие раскольники: словесные уговоры, доп­ росы с пристрастием, тюрьма, вымогательство взяток. В таких передрягах прошел целый месяц. ВАСИЛИЙ СТРАДЫМОВ ЧЕРЕМИСИН КЛЮЧ