Сибирские огни, 2005, № 11

Исетской провинции в ней участвует крестьянин Аника Монаков. И еще добавлю: новых крестьян приписывать к заводам не разрешу. — Ваше величество! Я стал помещиком: у меня двадцать душ крепостных (это пять дворов в деревне Кумляцкой). С ними я обращаюсь порядочно, снял вороватого приказчика, запретил телесные наказания. Но ведь не все помещики такие, как я. В Оренбурге купил восьмистраничный журнал «Трутень», а в нем написано, что по­ мещик Безрассуд говорил о своих крепостных: «Я господин, они — мои рабы и потому должны трепетать моего взора». А почему бы нам с вами не освободить подневольных в государстве? — Видите ли, господин капитан... — лицо государыни стало задумчивым. — Великое число освобожденных может привести к возмущению, слепому бунту. По­ чувствовав волю, крестьяне могут истребить не только помещиков-тиранов, но и добрых дворян— честь и славу отечества. — Но у меня, вы знаете, малое число крестьян. Я хочу их освободить. — Тем самым, капитан, вы можете дать нежелательный пример. Проснулся Ларион в скрипучей кибитке. Доставали лицо сухие снежинки. Надо же такому причудиться?.. Он торопливо перекрестился. То, о чем вел раз­ говоры в Оренбурге, в кругу гарнизонных офицеров, то, что прочел в книжках, куп­ ленных в лавке, где познакомился с Шатиловым, даже встреча с Рейнсдорпом — развернулось во сне в яркую, сказочную картину. * * * Дома Лариона встретила заплаканная Фекла. — Что случилось? — Матушка ваша, Степанида Зиновьевна... — Что? — у Лариона съежилось сердце. — ...вчераиздому ушла. — Как? Куда? — Вот записку оставила. Ларион лихорадочно разбирал покосившиеся буквы: «Не серчай, сынок Лари­ он Михайлович. Я ушла в скит, в пустыню. Не ищи меня. Пусть в твоей семье все будет ладно. Это первее всего. Буду молиться за вас до конца дней своих. Аминь. Твоя мама Степанида Зиновьевна Черемисинова». Катя сердито покосилась на Феклу: — Она знала, что мать собирается уходить, но мне не сказала. — Степанида Зиновьевна велела в тайности держать, -—Фекла всхлипнула. — Оставила вам, Ларион Михайлович, икону «Образ Софии Премудрости Божией», просила, чтоб вы ее особливо берегли, она написана невьянскими староверами. Не снимая епанчи, Ларион присел на стул, скомкал рукой свое лицо. «Ушла тайком от меня, чтоб не отговаривал, — мучительно думал он. — Чувствовала, что у меня с Катей что-то неладно». Вспомнил, как однажды с удивлением сказала ему: «Ты никогда не вспоминаешь о свадьбе. Тогда за столом я заметила, что ты стал какой-то печальный...» Ларион попросил у Феклы икону, оставленную матерью. Держал в руках, слов­ но взвешивал, выпуклую, небольшого размера доску с ярким, покрытым позолотой изображением. София — Премудрость Божия... Увенчанная короной, она скромно, с боже­ ственной книгой в руке сидит на скамеечке. Нарисована на красном, заревом фоне, символизирующем сотворение мира. Над заревом по грудь Христос, поднявший руку с двоеперстием; а выше — ангелы на небе, прицепились к облакам; слева от Премудрости стоит, обращенная к ней, Богородица с младенцем; а справа глядит в ее сторону Иоанн Креститель — взлохмаченный, в рубище, истощенный от скитания по пустыне. Все фигуры меньшего размера, чем София, каждое лицо тончайше прорисовано. Мать учила быть кротким, скромным перед Богом, искать мудрость у него, а не в светских книгах. С малых лет слышал от нее поучение, родившееся в старой Руси, еще до Петра: «Не ищи, человече, мудрость; не тот мудр, кто много грамоте умеет; 45 ВАСИЛИЙ СТРАДЫМОВ ЧЕРЕМИСИН КЛЮЧ