Сибирские огни, 2005, № 11

1923 г. осенью, в октябре, был на ВСХВ в Москве и там встретился с вами. Она важна, что я будучи в Москве посмотрел галлереи». Здесь Николай Иванович поставил точку. Перечитывая написанную им автобиог­ рафию, можно отметить ее светлый и слегка элегический тон. Никаких обид ни от кого в ней не значится. Манеев, Вяткин, Шульпи- нов, проходящий стороной Гуркин и даже Макарий («принял меня радушно») — люди доброжелательные. Такой же светлый Чевал­ ков и в живописи. Футуризм, реализм, при­ митивизм — это всё слова для посторонних, для ценителей искусства, зараженных ху­ дожнической партийностью. Сущность ис­ кусства Чевалкова в другом, в пробужде­ нии лирой добрых чувств. Пейзажи его цветны и покойны, бытовые сцены несует­ ливы. От них веет миром и согласием со всем, что вокруг. С 1925 года имя Чевалкова входит в ряд наиболее ценимых имен художников Сиби­ ри. Оно даже оттеснило на второй план имя Гуркина, что объясняется и действительны­ ми достоинствами живописи и графики Ни­ колая Ивановича, и стилевыми на то время предпочтениями. Впрочем, навязанное со стороны соперничество продолжалось не долго. В 1930-х годах стилистика Чевалкова приближается к стилистике Гуркина. К на­ стоящему времени она вообще потеряла определяющее значение. Потеряли защитное свойство и автоби­ ографические недомолвки Чевалкова, и его заверения о полной солидарности с полити­ кой 1920-1930-х годов в родной стране, будто он не переживал боль и страх от сокращения рядов друзей и родственников. Пришло вре­ мя выявить светоносность художника, при­ шедшего в мир «в его минуты роковые» и обозначить, пока вчерне, его непростую судьбу.