Сибирские огни, 2005, № 11

Эпизод с митрополитом Макарием Че валков оценивает как «самый главный мо мент». Как видно из уже процитированной части автобиографии, он таковым не являет ся, потому что он ничего в жизни Николая Ивановича не изменил и изменить не мог. Призыв на тыловые работы, поездка в связи с ним по Сибири и по России, месяц жизни в Петрограде, где, возможно, он встретился с Манеевым и вместе с ним увидел Эрмитаж, Русский музей, желанную и недоступную Академию, случившиеся в том же 1915 году, что и встреча с Макарием, несравненно «главнее». Чудесное переселение Чевалкова в Москву или в Петроград с установкой на самостоятельную жизнь и учебу столкнуло бы его с требованиями образовательного ценза при поступлении в средние и высшие учебные заведения России. В свое время Гуркину удалось его обойти потому, что его взял в свои личные ученики Шишкин, имев ший право на территории своей мастерской не считаться с общими правилами. После смерти Шишкина Гуркин, зарекомендовав ший себя с самой лучшей стороны, в Акаде мию художеств был зачислен, но на правах вольнослушателя из-за отсутствия необходи мого общего образования. Надеяться на та кой же счастливый случай и для себя у Че валкова никаких оснований не имелось. Вот если быНиколай Иванович согласился с пред ложением Макария, тогда встреча с ним дей ствительно могла стать этапным в его твор ческой биографии событием. Но он не со гласился. Ему свойственны порывы и одно временные сомнения, желания перемен и тяготение к устойчивым формам бытия, глу бинная привязанность к Алтаю, к быту его жителей, к тому, что до сей поры наполняло его жизнь. Через десять лет этот же эпизод описан Чевалковым следующим образом. «По совету знакомых, в 1914 году (в автобиографии 1925 года дата иная, 1915-й год) я обратился к митрополиту Макарию, неограниченному владыке Ойротии, с просьбой направить меня в московскую школу живописи и ваяния. Маленький се дой старик прочитал мое прошение, злоб но скривил рот, швырнул мне обратно ри сунки и этюды и прошипел: «Брось бого хульные мысли! Научи вас — вы и бога за будете»... Разъяренный старик внезапно успоко ился и, скрестив руки, заговорил слащаво и смиренно: «Оставь худые замыслы. На что они нужны тебе, эти бессмысленные кар тинки? Ты поедешь со мной в одной каре те, посмотришь Москву, обойдешь лучшие храмы и тогда я тебя устрою в иконопис ную мастерскую при Сергиево-Троицкой лавре». Я молчал. Холодный пот выступил на лбу. А маленький старик, сузив глаза, про должал тихо и вкрадчиво: «Ты проучишь ся более двух лет, познакомишься с поста новкой дела, а я тем временем выстрою в Чемале огромную иконописную мастерс кую, где потом ты развернешь миллионные дела». Маленький человек, в шелковой рясе, как спрут, опутывал меня своими липкими щупальцами: «Итак, милый, мы скоро по едем, будь готов. Ну, иди с богом!» Я ушел от него, не зная, что предпри нять. Но солнце, цветы, облака, тени, жур чащие ручьи сложили во мне крепкий про тест: «Нет, старик, по-твоему не быть! Ты силен своей золотой митрой, но моя сво бода и любовь к искусству окажутся мно го сильнее». В тот день, когда Макарий должен был проехать через Улалу, направляясь в Москву, я рано утром уехал в поле, боясь, что он насильно увезет меня с собой. Раз гневанный митрополит, узнав о моем пове дении, не стал обедать у местного попа и зверем понесся в Бийск. За свое ослушание я получил строгий выговор от попа Соро кина и угрозы от судебного следователя Протодьяконова. И лучшие, заветные мечты, которые я многие годы выращивал в своем сердце, должны быть похороненными, казалось, навсегда». Этот материал под названием «Мой путь к искусству» опубликован в газете «Красная Ойротия» 1мая 1936 года. Видимо, близость семьи Чевалковых к православной церкви и лично к Макарию довлела над Николаем Ивановичем. С начала 1920-х годов церков нослужители попали в категорию «лишен цев», то есть людей, не имеющих гражданс ких прав и даже права на собственную жизнь. В 1932 году был арестован его брат Степан и, конечно же, погиб. Опасаясь подобной уча сти, Николай Иванович очерчивал себя ма гическим кругом легенды. Он, как гоголевс кий Хома Брут, один, черной ночью дорево люционного времени, противостоял Вию- Макарию и нечистой силе в лице попа Со рокина и судебного следователя Протодья конова. О соответствии рассказа действитель ности здесь и речи нет. Вспоминать о том, что Макарий имел прямое отношение к со ставлению и изданию грамматики алтайско го языка и тем самым заслуживает уваже ния как один из основных создателей алтайс 218