Сибирские огни, 2005, № 11

рьями. Помню, через sod этот рисунок по­ казали Г.И. Гуркину, который, посмотрев его, сказал: «Будет художником!» Мне было стыдно от слова «художник», но од­ нако же, в тайне души своей, я торже­ ствовал и радовался, как бы сказать, буду­ щему». Точно ли Николай Иванович в данном отрывке расставляет даты? Принимая их точ­ ными, мы должны отмеченный рисунок от­ нести примерно к 1902 году. До поступле­ ния в катехизаторское училище оставалось еще два, может быть и три года, на рисунке же довольно сложная для ребенка надпись. Русский язык для него не преграда грамоте, а уже полноценное средство общения. Появление сородича Гуркина на чевал- ковском художническом небосклоне, как ви­ дим здесь, совпадает с первыми шагами юно­ го художника, не является поздним и отда­ ленным. Сам Гуркин в это время числился воспитанником Петербургской Академик художеств. Его слава еще вся впереди. Он пока учится у профессора-пейзажиста А.А. Ки­ селева (первый и самый авторитетный ака­ демический учитель Гуркина И.И. Шишкин умер в 1898 году), летом он на Алтае пишет этюды. «Иногда отец меня бранил за черезмер- ное увлечение рисованием, говоря: «Твое дело не даст тебе хлеба!» Или: «Не теряй попусту время!» Но, бывало, говорил: «Он у меня станет художником, как Григорий Иваныч!» Особенная охота к рисованию проявля­ лась весной, в марте месяце. Март для меня был месяцем жизни. Я /.../ проталины: они на фоне белого снега казались накладными /.../кими и очень черными; рисуя же, я выде­ лял их на /.../ редко, что в настоящее время назвали бы футуризмом /.../. Рисовал каран­ дашом и углем: красок не было». И снова Григорий Иванович Гуркин — авторитетный человек на Алтае, образец для подражания. Тут же по тем временам сокру­ шительное для всего традиционного слово «футуризм». Чевалков пользуется им как давно понятым и нередко употребляемым, хотя на самом деле четких границ употреб­ ления у слова не было и, следовательно, в быту слово «футуризм» употреблялось не как термин, а как образ, имеющий опреде­ ленное значение только в контексте развер­ нутой устной или письменной речи. Как бы там ни было, Чевалков обнаруживает зна­ комство с ним, чем ставится под сомнение утверждаемая многими любителями чудес абсолютная стихийность творчества алтайс­ кого художника. «В летние дни я мало занимался рисо­ ванием, больше отдавая время наблюдению. Страшно любил облака. Они, белые, надпо- минали большую красивую сказку, которая потом слагалась в чудовищные формы, на­ поминающие замки, скачущих лошадей, ка- ких-то столбов и прочее. Но все это отно­ сится к далеко/му/ прошлому, чуть ли не /к/ самому детству. Затем настал период серого прозяба­ ния. Он охватил не менее как от тринадца­ ти до семнадцатилетнего возраста, т/о/ е/сть/ продолжался около четырех лет. За этот период я помню одно, что сильно пе­ чалился за себя, вернее за свою будущность: мне хотелось продолжить учение, но бед­ ность не позволяла и жажда превращалась в одну сплошную тоску. Но на восемнадца­ том году радость жизни снова вернулась: я стал ближе к книгам и людям, более об­ разованным. С этого года стал думать о школах живописи и даже мечтал о пре­ красной академии, но год за годом прохо­ дили, а думы оставались думами». Расставим даты в соответствии с напи­ санным. Тринадцать лет Чевалкову исполни­ лось в 1905 году. Он только что отказался от катехизаторского училища. Школу бросить бросил, а без образования в образованной семье как беспризорный. Полностью опре­ делившихся стремлений человек в этом воз­ расте, как правило, не имеет. Недаром он называется переходным и у склонных к меч­ тательности подростков сопровождается не­ ясным томлением. Семнадцать лет попада­ ют на 1910-й год. Гуркин уже второй раз ус­ траивает персональную выставку в Томске и оба раза с триумфальным успехом. Сибир­ ские газеты публикуют интервью с ним, по­ мещают на своих страницах доброжелатель­ ные критические разборы его произведений. Гуркин — желанный гость во всех городах Сибири. Когда-то он не побоялся рискнуть, поехал в Петербург, и вот результат — три­ умф. Гуркин — родственник, хотя и не из самых близких, семья Чевалковых — читаю­ щая. Мимо Николая Ивановича пройти пе­ чатные известия о нем никак не могли. Как тут не затосковать, чувствуя в себе задатки для такой же славной судьбы! «На 21-м году своей жизни я снова по­ чувствовал сильное влечение к рисованию, которое оставалось дабы/.../. С тринад­ цатого года вернее лежало подспуд/н/о нужды(?) и повседневной заботы. Но и в этот год /.../удавалось мало, нужно было работать в поле и дома. В 1912 г. (на 20 г/оду жизни/) в наше село был назначен учителем мой друг по 215