Сибирские огни, 2005, № 11

в «хохмачестве» и не демонстрация эруди­ ции, а «словесная икона» («Воззрение») под- стать мистериям в духе И. Глазунова. «Это мое самое сложное произведение, — пишет Ю. Кузнецов в том же «Воззрении». — При всей своей стихийности, она строго органи­ зована и в ней четко прослежены образные и смысловые линии. Возьму одну смысло­ вую линию — свободу воли. Это богоотступ­ ная линия человеческой гордыни». Пелагий, Кампанелла, Эразм, вплоть до А. Сахарова, находящегося «в клетке свободы с крысой», — таков перечень героев, попавших в ловуш­ ки «свободы» и заключенных в итоге в «за­ падню ада». Как это дантоподобное осужде­ ние гордыни не увидел критик, обвиняющий поэта в гордыне — одном из «смертных гре­ хов» христианства? Зато цитирует газетное интервью Ю. Кузнецова, забывая, что «нельзя читать стихи, как газету» («Воззре­ ние»). Кстати, Н. Переяслов свое знакомство с этим «предсмертным эссе» не отрицает, ци­ тируя и его. Но уподобленный жупелу пост­ модернизм уже безнадежно изменил опти­ ку смысла и точку зрения критика. Уже по­ мянутое нами место о «губке» Н. Переяс­ лов прочитывает как яркий пример бесов- ства поэта: «Другое качество» мира, вышед­ шего из губки поэзии Ю. Кузнецова, интер­ претируется как «подмена достоверной жиз­ ни... виртуальными реальностями», и Бог здесь «ДРУГОГО качества», то есть «Его прямая противоположность». Жаль только, что критик не заметил в том же номере «На­ шего современника» стихотворение (по­ эму?) «Поэт и монах», которая, по свидетель­ ству самого автора, как раз и посвящена «подмене». В ответ на упреки Станислава Куняева в недопустимости таких выражений в адрес монаха, как «сукин сын», и сомне­ ния, можно ли «делать поэта судьей над мо­ нахом», Ю. Кузнецов отвечает: «Согласно многим пророчествам, даже антихрист мо­ жет являться людям в обличии Христа. Ты видишь, что стало с моим монахом после слов поэта («При грозном имени Христа, \ Дрожа от ужаса и страха, \ Монах раскрыл свои уста — / И превратился в тень мона­ ха». — В. Я.). Значит, это и не монах был, а некто, скрывавший под монашеским обли- чием свою темную личину. В «последние времена такое может случиться. А я эти вре­ мена чувствую...» Мог ли поэт с таким даром предчув­ ствия быть еще и постмодернистом, пусть и «латентным», то есть монахом из этого сти­ ха? Наверное, нет. Ю. Кузнецов был челове­ ком, испытующим себя мир, историю, лите­ ратуру и даже Бога по самой высшей мерке — истины. «Умом мира сего не понять Бо­ жественной истины», — писал священник Дмитрий Дудко о поэмах Ю. Кузнецова. Но «ум иной, который от любви и чистого сер­ дца» христианство «приветствует». И вряд ли творчество Ю. Кузнецова «приветствуют» постмодернисты, с которыми так недально­ видно сравнивает поэта уважаемый Н. Пе­ реяслов. Слишком много взял от русской почвы этот «олимпийский» поэт, чтобы ког- да-либо оторваться от нее и уйти в пелевин­ скую пустоту или приговско-рубинштейнов- ский концептуализм. Слишком остро чув­ ствует он и «ложные святыни, сатану»: «Тут сатана, его расчет холодный: / Заставить нас по нашей простоте / Стирать черты из памя­ ти народной / И кланяться безликой пусто­ те» («Ложные святыни», 1988). И слишком сильно жаждал он победы над тьмой: Поднимаемся над собой, Каски книзу — до переносиц, И ведет в рукопашный бой Нас Георгий Победоносец! Так написал в одном из своих последних стихотворений Юрий-победоносец. И со­ всем не постмодернист.