Сибирские огни, 2005, № 11

погибнуть, чтобы затем возродиться силь­ ной, здоровой, непобедимой. Перед этой главной темой поэзии Ю. Кузнецова меркнет насквозь эгоистический и космполитический постмодернизм, уме­ щающийся в пространстве сексуально оза­ боченного субъекта. Несравнимы и про­ странства обоих миров: Ю. Кузнецову ну­ жен весь простор — России, истории, все­ ленной, постмодернизму нужны только об­ ломки целого. От больших пространств, вре­ мен, высот, тем, желаний у постмодерниста кружится голова, подкашиваются ноги, по­ является тошнота, и хочется забиться в нору глубокой субъективности. Ю. Кузнецова же без эпоса и помыслить невозможно. В ста­ рой, но не потерявшей актуальности статье «О художественном мире Ю. Кузнецова» (1981 г.) Вадим Кожинов писал: «...У поэта есть целый ряд стихотворений, смысл кото­ рых, по сути дела, замкнут в пределах бытия личности: «Не сжалится идущий день над нами», «Муравей», «Эта песня не нашего края», «Когда песками засыпает» и др... На противоположном полюсе этого мира — стихотворения, в которых бытие личности как бы всецело растворяется во всеобщности: «Кактус», «На склоне вереск, крут обрыв», «Посещение», «Вечный снег» и др. А меж­ ду этими крайними точками — поэтический мир, в котором — если не бояться говорить высоким слогом — личность мерится все­ мирно-исторической и вселенско-космичес- кой мерой... В лучших стихах Ю. Кузнецова воплощен образ подлинно героической лич­ ности, чье бытие свершается в мире тысяче­ летней истории — русской и всечеловечес­ кой — и в безграничности космоса». Тут уж, действительно, не метафоры или символы нужны, а только Библия как модель всемирно-исторических судеб человека и Бога. Сюда, где заседают олимпийцы Данте, Гете, Шекспир, Пушкин, где все мерится высшими категориями, давно вела Ю. Куз­ нецова высотно-«архитектурная» логика его творчества. Н. Переяслов же в своей статье утверждает обратное: «Все, что имеет лите­ ратурную или мифологическую популяр­ ность, обязано принадлежать ЕМУ (Ю. Куз­ нецову. — В. Я.) и работать НА НЕГО». Если и есть здесь личный умысел, то с постмо­ дернизмом он имеет мало общего: таковы условия существования героя Ю. Кузнецо­ ва, который может пребывать только «в ши­ роком мире», как пишет В. Кожинов. «И по­ тому добро и зло борются в его душе так же, как борются они в мире и в народном созна­ нии». Получается, что Н. Переяслов путает причины и следствия: не поэт постмодерни­ стски тужится раздуть себя до литературной и мифологической величины, а сам большой миф и большая литература возвышают его до себя. Сам мир, «народное сознание» мира, проникло в поэта, чтобы измениться в нем, стать иным ради лучшего уяснения себя. Как писал в посмертной статье «Воззрение» (Наш современник, 2004, № 1) сам Ю. Кузне­ цов, «сначала я впитываю мир и вещи мира, как воду губка, а потом выжимаю их обрат­ но, но они уже становятся другого качества». Ни целостность мира, ни масштаб «я» поэта Ю. Кузнецова при этом не нарушаются, и тот неравноправный теплообмен от более нагретого — менее нагретому, о котором пишет Н. Переяслов, остается только в вооб­ ражении критика. Напротив, когда поэт, ис­ тория и народ живут в «большом времени», по словам В. Федорова (ученика М. Бахти­ на), «соразмерном человеку во всей полно­ те его человеческого бытия», можно с уве­ ренностью сказать, что «человек в моих сти­ хах равен народу». И чтобы уж совсем выйти из этой «гео­ метрической» темы тождественностей, рав­ ноправностей и сопоставимостей величин, мнимых и подлинных, приведем еще одну цитату из В. Кожинова: в этом «народном сознании» «никогда не было созерцательно­ го, рассудочного, аналитического расчлене­ ния добра и зла. Достаточно... напомнить, что, согласно преданию, «богочеловек», но­ ситель добра и света, явился не где-нибудь, а в самом средоточии зла и тьмы, где его с неизбежностью постигла мучительная и по­ зорная казнь». Точно так же, вместе с Хрис­ том идет Ю. Кузнецов в нерасчлененное доб­ ро и зло «современного народного созна­ ния «в средоточие зла и тьмы» в своих «иису­ совых» поэмах. И вновь Н. Переяслов видит в этом закономерность не взаимного — с народом, миром, Богом — осознания «боль­ шого времени» и себя как большого поэта, а постмодернистского эгоизма. «Перетаскав в свои стихи языческие мотивы Древней Руси и все то, чужеземное, что подходило ему для сотворения себе имиджа создателя «новой мифологии», Ю. Кузнецов, в конце концов, вынужден был обратиться и к самому со­ блазнительному (хотя и самому пугающе­ му) из объектов постмодернистских интер­ претаций — сказаниям о рождестве, земной жизни, распятии и воскресении Господа на­ шего Иисуса Христа», — пишет Н. Переяс­ лов. И вновь критик не в ладах с высшей «гео­ метрией», утверждая, что Ю. Кузнецов «выб­ рал путь не собственного духовного восхож­ дения и ПОДЪЕМА своих поэм до уровня постижения Господних заповедей и Его Бо­ жественного образа, но путь ОПУСКАНИЯ истории прихода Спасителя на землю до уровня своего чисто материалистического мышления». Вопиюще откровенное непонимание поэтического универсума Ю. Кузнецова! 208