Сибирские огни, 2005, № 11

стианский Олимп. Здесь, действительно, есть почва для сравнения Ю. Кузнецова с Вяч. Ивановым, как это делают К. Анкудинов и В. Бараков или с Ф. Сологубом, певцом смерти и «творимой легенды», приводящей его к религии «я». Справедливее, однако, было бы сопоставить Ю. Кузнецова с А. Блоком. Осо­ бенно в свете обвинений обоих в бесовстве и кощунстве, как это делает Н. Переяслов по отношению к первому и неизвестный «пет­ роградский священник» (возможно, П. Фло­ ренский) по отношению ко второму. Еще году в 1927-м (точная дата доклада неизвест­ на) этот священник увидел в Блоке много чего нехристианского. Например, то, что «мистика Блока подлинна, но — по терми­ нологии православия — это иногда «пре­ лесть», иногда же явное бесовидение. Виде­ ния его подлинны, но это видения от скудос­ ти, а не от полноты». Совпадение с образом мыслей Н. Переяслова, как видим, полное, за исключением термина «постмодернизм». Поклонение Прекрасной Даме обвинитель из 2 0 -х годов называет нехорошим словом «культ», в котором соединились почитание Богоматери, но и еретической Софии. В от­ дельном параграфе он «изобличает» даже «хлыстовский образ мыслей» А. Блока по поводу этого женского образа. Поэма «Две­ надцать» для безымянного священника и вовсе беспросветна: она «предел и заверше­ ние блоковского демонизма». Н. Бердяев в ответной реплике называет «религиозный суд» над Блоком и любым поэтом вообще «очень сложной проблемой». Потому что «творчество совсем не связано со святос­ тью. Творчество связано с грехом». И нуж­ но оно «не для спасения человеческой души, а для уготовления Царства Божьего, для Его полноты... В мир преображенный войдут его образы как особого рода реаль­ ности». Тут уже налицо совпадение с на­ шей точкой зрения, не менее поразитель­ ное. Так что спор этот, о «религиозном суде» над поэтом, старый, и правого тут не сыщешь. Но как не согласиться именно с Н. Бердяевым в том, что «Видение же поэтом мира бесовского, демонического, служит обнаружению света». 4. В «СРЕДОТОЧИИ ДОБРА И ЗЛА» Только так смог оправдать Н. Бердяев А. Блока. Нам же приходится намного труд­ нее, чем Н. Бердяеву, так как мы имеем дело с лукавым постмодернизмом, который по­ чище любого беса может соблазнить поэта масштаба А. Блока на прельщение низмен­ ным, разрушительным. А также на сопос­ тавление себя не только с А. Блоком или Дан­ те, но и с Христом. Спору нет, в цикле поэм Ю. Кузнецова о Христе есть обескуражива­ ющая лихость в обращении с библейскими ликами и образами. Но если посмотреть на поэмы только с позиций «петроградского священника», отыскивая в ней бесовскую гордыню постмодернизма и несоответствие букве Священного Писания, то невозможно судить о них объективно. Они должны быть оценены неотрывно от всего творчества по­ эта, который спонтанной логикой неподра­ жаемых стихов захватывает в свою орбиту весь мир, и в частности и в целом. Этот ожи­ вающий под пером поэта, часто помимо своей воли, мир способен существовать толь­ ко в универсуме. Так уж получается у рус­ ского Прометея Ю. Кузнецова, способного адекватно общаться только с небожителями и великанами. Не зря же его, «с душой горы, стоящим на вершине», отметил своей золо­ той стрелой Аполлон (стихотворение «Поэт») и отстегал на Парнасе хворостиной сам Гете (стих. «Детское признание»). И так в любом стихотворении 70-90-х годов: поэт больше смотрит вверх, чем вниз, вдаль, чем вблизь. Как же тут, при таких мас­ штабах, не встретиться на поэтических пере­ крестках с А. Блоком, Маяковским, Плато­ новым, чтобы Н. Переяслов потом назвал это литературное попутничество интертексту­ альностью, то есть литературным воров­ ством. Нет, раз уж поэт вырос таким боль­ шим и заметным, то ворочать ему только глыбы, жить только в эпосе, существовать только в космосе. И причем тут этот много­ кратно помянутый чахлый «гомункулус»- постмодернизм, если сама поэзия невозмож­ на без резко расширяющегося пространства образов и символов. Тут поэзия в одном шаге от мифа: «Я видел: ворон в небесах \ Летел с холмом земли в руках» или «Мать- Вселенную поверну вверх дном, \ А потом засну богатырским сном». Здесь столько же «самовыражения» поэзии, сколько и поэта, так что не поэт руководит мифом, а миф — поэтом. Иначе одним только постмодернис­ тским высокомерием литературного марги­ нала не объяснить все странности поэзии Ю. Кузнецова. Которые усложняет и усиливает где гротескная, где публицистическая рез­ кость патриотических строк поэта. Тут и зна­ менитое «я пил из черепа отца», и посох, поющий «роковую славянскую тайность», и «равнодушное яйцо» сонного славянства, и яйцо славянства обновленного («я скатаю родину в яйцо»), и «чрез темную трещину мира \ Святорусский летит богатырь», и «к перемене погоды заныла рука, \ А душа — к перемене народа». Природный нюх на все злое, темное, гибельное предопределил на­ растание апокалиптических мотивов его «славянских» стихов: Руси предназначено 207