Сибирские огни, 2005, № 11

тания очень широк и может достигать боло­ та за тремя морями, а материалом, «плотью» творчества может быть и обыкновенная бо­ лотная лягушка, убиваемая сдуру, юродства ради, а не злоумышленно. Да и смерть ли это, если «в каждой жилке» лежащего под электрическим током земноводного «стуча­ ли века». Не есть ли такая смерть — фено­ мен культурологический, переход из обыч­ ного, биологического состояния в новое. Или своеобразная мутация: сказка-то ведь «атом­ ная», радиоактивная. Да и «дурак», как мы уже сказали, не дурак и не амплуа, а другое имя юродивого. Так лягушка, как и ломающие асфальт грибы, «змеиные травы», переползающие железнодорожную насыпь и другие фантас­ тические персонажи стихов Ю. Кузнецова, населяют и формируют его художественный мир. Является ли это постмодернистской «приватизацией», по слову Н. Переяслова, или паразитированием творчески бессиль­ ного поэта на чужом, более талантливом («нагретом», по Н. Переяслову)? Ничего более противоречащего сути творчески мо­ гучего и энергетически заряженного поэта из знойного Краснодара заявить было бы невозможно. Верно обратное: Ю. Кузнецо­ ву все движимое и недвижимое в этом мире нужно для наделения их жизнью, душой, бытием подлинным, а не сновидным. Лягуш­ ка потому и умирает, что не выдерживает напряжения, поэтического напора автора. Умерев для мира обычного, она воскресает для мира необычного, «мифо-реального», «кузнецовского», переделанного на русский лад постмодернизма до состояния антипос­ тмодернизма. В. Бондаренко в своей книге «Пламен­ ные реакционеры» (М., 2003) называет этот антипостмодернизм «олимпийством» Ю. Кузнецова «во всей своей брутальной прав­ дивости и первичности». Сопряженное с «мифами кельтскими, германскими, финно- угорскими» оно, по мнению критика, «при­ дает поэзии Ю. Кузнецова «высочайший тра­ гизм». Именно это «дает поэту и выход в кос­ мос и выводит на вселенский простор» и позволяет «вписать Христа в систему олим­ пийских координат времени и пространства, добра и зла, победы и поражения». Таков, заключает В. Бондаренко, «путь изначально всемирного поэта в свою национальную нишу». Из постмодернистских руин «Вави­ лонской башни» в русский храм, добавим мы. В нем все становятся русскими: и Гам­ лет («Отдайте Гамлета славянам!»), и Данте, и Гомер, и Христос. «С достоевской всече- ловечностью он не присоединяет провинци­ альную Россию к цивилизованному миру, а присоединяет к России всю мировую куль­ туру», констатирует критик. Эта версия олимпийского богатырства Ю. Кузнецова, на наш взгляд, куда справед­ ливее, дальновиднее, шире «узкой» версии Н. Переяслова. Эгоистически бездушным, постмодернистски сатаническим предстает у него этот большой поэт, с нарастающей резкостью упрекаемый в гордыне абсолют­ но богоборческой, отбирающей из «анналов мировой культуры» только то, что работает на сотворение «имиджа создателя новой мифологии». Но разве собой озабочен поэт, горько-сатирически сожалеющий о низком энергийном потенциале и болевом пороге окружающего «обычного» мира? Вот если бы разбудить и одухотворить вечно спящую Русь «царевен лягушек» и дремотных му­ жиков (спали и при Царе Горохе, и при И. Гончарове, и при Д. Кедрине, и при Ю. Куз­ нецове)... Этим острым нюхом на леность и мерт­ венную дремотность, трупность Ю. Кузне­ цов обладает как никто другой. За исключе­ нием, может быть, Ю. Мамлеева. «Мертвен­ ный блеск воды», «Выползает (из трухляво­ го бревна. — В. Я) мертвец в простыне», «птица по небу летает, поперек хвоста мерт­ вец», «зашевелились кости мертвеца» — эта «мертвая» тема имеет много по смыслу близких с ней. Например, окаменения («ка­ менным стал этот мир») или ущербности, «дырявости» («свистит не синица в горсти, а дыра от гвоздя мирового», «дыра от сука мирового свистит глубиной неземной»). Не зря поэт, уязвленный вечным «кондовым сном России», говорит: «Я вырос с инфан­ тильным поколеньем». Причиной тут мо­ жет быть и гибель отца, представителя дру­ гого, военного поколения, которая еще бо­ лее обострила поэтическое обоняние Ю. Кузнецова, у которого в балладе «Четырес­ та» появляется жутковатый образ оживших мертвецов — солдат великой Отечествен­ ной: «За тень схватились сотни рук \ И вы­ ползли на свет». Тем страшнее и горше поэту, противо­ поставляющему миру мертвых мир живых и одушевленных. Потому и религия у Ю. Кузнецова не может быть абстрактной, ас­ кетической, а только претворенной. Потому и в своем поэтическом мире он может быть не царем, а только богом. То есть тем, кто, как Христос, способен делать чудеса без чу­ дес, которые состоятся, только если в него верят и целиком принимают его поэтичес­ кий мир. И это свойственно любому поэту, коль он настоящий поэт, а не версификатор. В этом и только в этом смысле он не может не кощунствовать, не может не быть «Хрис­ том», причастным миру духов. Здесь он, дей­ ствительно, сближается с модернистами се­ ребряного века, с помощью сакральных сим­ волов пытавшихся проторить дорогу на хри­ 206