Сибирские огни, 2005, № 11

ности порока, «замены философии поэти­ кой», «виртуальных реальностей», «пароди­ рования и принижения всего святого и вы­ сокого», «интертекстуальности» и т.д. Тех «словарных» ужасов, которыми пугает Н. Переяслов в своей статье, усматривая их у Ю. Кузнецова. А то, что действительно есть, так это между элитарностью и маргиналь- ностью, богохульством и юродством заст­ рявшие небесталанные писатели, поверив­ шие в «признаки» нового литературного ве­ роучения. Но таких на Руси издавна называ­ ли «юродивыми Христа ради». Вот и Ю. Куз­ нецов, если и хлебнул когда постмодернизма не «теоретического», сверхумного, а прак­ тического, «юродивого», так это «Христа ради». «Дом» же своей поэзии, который он начал строить с конца 60-х, вырос затем в храм. И это еще один постмодернистский ка­ зус. Известный философ-эстетик Ю. Давы­ дов, исследуя становление постмодернистс­ кой «мифологемы», однажды попытался вникнуть в суть запутанных построений зна­ менитого отца постмодерна Ж. Дерриды, обратив внимание на его размышления о «построении Вавилонской башни». Из ти­ пично постмодернистской мысли о «конеч­ ности Бога», но не «Божественного», Ж. Деррида выводит понятие «безбожной бо­ жественности», которое может быть выра­ жено только в архитектурном (то есть «бес­ субъектном») понятиях «Высота» и «Возвы­ шенное». Но человек, переводит Ю. Давы­ дов мысли Ж. Дерриды на понятный язык, не может успокоиться. Он не может не стро­ ить все новые и новые «Вавилонские баш­ ни», главное свойство которых — и в этом парадокс! — в их «принципиальной незавер­ шенности :», руинности. И еще один пример кричащей противоречивости постмодерниз­ ма — смысловая наполненность термина американского постмодерниста И. Хассана «unmaking», означающего «одновременно и разрушение, и уничтожение, и переделку... и понижение в статусе». То есть, с одной сто­ роны, присутствует пресловутая «деконст­ рукция», с другой — ничем и никем не ко­ леблемая целостность, пусть и временно ущербная. Существует ведь в архитектуре стиль «постмодернизм» (у которого, кстати, литературное «юродство» и позаимствова­ ло имя), «утверждающий принцип игровой эклектики... на основе совмещения разных стилей». Но разве перевелись на Руси богатыри, строители-архитекторы, которые не смогли бы достроить нарочно не достроенное, пе­ рестроить недоперестроенное? Все дело в силе отрицания и степени смешения, кото­ рые, по закону диалектики, являются усло­ вием утверждения и новой, еще более все­ объемлющей целостности. Как то было и у модернистов, понимавших иррациональное как долгий, но необходимый путь к рацио­ нальному и мечтавших о гармонизации хао­ са. Поэзия Ю. Кузнецова есть попытка пост­ роения Храма, если не экуменического, то всечеловеческого. Как завещал Ф. Достоев­ ский в «пушкинской речи». 3. СЛАВЯНСКОЕ «ОЛИМПИЙСТВО» Итак, поэт— это всегда строитель. Пока не будет у него своего поэтического дома, где все и вся живут по его законам, не будет и поэзии. Большой поэт — это уже архитек­ тор, который не просто строит, а созидает, не просто живет, а бытийствует. Ибо тесен «есе­ нинской» русской душе домик любого лите­ ратурного «-изма». Так, самыми яркими представителями модернизма были люди не самых ярких фамилий. Кто рискнет сейчас назвать А. Ахматову акмеисткой (скорее С. Городецкого), В. Хлебникова футуристом (скорее Д. Бурлюка), С. Есенина имажинис­ том (скорее В. Шершеневича), того же М. Булгакова модернистом-«серапионом» (ско­ рее В. Каверина). Так и Ю. Кузнецов есть только Ю. Куз­ нецов. «Все иное — обман и подделка». В этих строках хулиганства, гордыни или эпа­ тажа не больше, чем правды о его литера­ турном кредо. Речь идет не об индивидуу­ ме, а об имени и прописке поэтического дома и мира, выстроенного вопреки логике любого литературного течения или религии. Если постмодернизм потратил на свое обус­ тройство в теории и практике тридцать лет, то свои тридцать лет Ю. Кузнецов потратил на выстраивание своего поэтического уни­ версума. Строительным материалом служи­ ло здесь все, что существует и воспринима­ ется поэтом. Является ли воспринятое неве­ роятным или реально существующим, тут уже не важно. Грани между «не-кузнецовс- ким» и «кузнецовским» тут не существует: все может войти в орбиту его постоянно рас­ ширяющейся вселенной. Его миф поэтому — понятие более пространственное, чем временное. То, что происходит в его стихах с бабочками, травами, птицами, пчелами, кактусами и, конечно, лягушкой под током, это нечто невербальное, засловесное. То, что можно назвать не превращениями, а претворениями, обращениями в веру и плоть поэта. Пресловутая «Атомная сказка» (1969), которую Н. Переяслов считает постмодер­ нистской переделкой «жизнеутверждающей русской сказки», — это самохарактеристика творчества Ю. Кузнецова. Ибо ареал его оби­ 205