Сибирские огни, 2005, № 11

му человеку общества потребления нельзя, да и некогда: бизнес не ждет. Одним из первых подхвативший эстафе­ ту вседозволенности в нашей литературе Виктор Ерофеев понял это своеобразно, как ликвидацию не только советской, но и клас­ сической литературы, основанной на неко­ ем «гиперморализме». Вдохновленный соб­ ственным открытием, он готов был возгла­ вить в 90-е годы целый отряд писателей-еди- номышленников, которые окончательно бы довершили и оформили процесс «дегума­ низации» (X. Ортега-и-Гассет) литературы в постмодернизм. Включив в сборник «Рус­ ские цветы зла» (М., 1997) очень разных пи­ сателей, от реалистов В. Шаламова и В. Ас­ тафьева до откровенных деградантов Е. Ха­ ритонова и И. Яркевича, а также юродству­ ющего во слове Е. Попова, Ерофеев проде­ монстрировал тем самым откровенную пу­ таницу в литературе и в мыслях. Отражаю­ щую, кстати, явную неудачу постмодернис- тического «проекта» в России. Как же ина­ че, если ему в той же предисловной статье пришлось оправдываться: «Казалось бы, — пишет Вик. Ерофеев, — сатанизм захватил литературу (о чем говорят «нравственные» критики). На самом деле маятник качнулся в сторону от безжизненного, абстрактного гуманизма, гиперморалистический крен был выправлен». Да здравствует постмодернизм, великий исправитель нравов?! Скорее, да здравствует постмодернизм как великий, доселе невиданный на Руси, путаник. Пото­ му что даже Ерофеев не в силах отрицать очевидные достоинства русской литературы: «уникальные психологические портреты», «стилистическое многообразие», «религиоз­ ные поиски» и т.д. Но как при этом постро­ ить нечто противоположное ей, вырастить «русские цветы зла»? Вопрос неразреши­ мый. Борис Парамонов, еще один крупный знаток постмодернизма, в своей статье «Ко­ нец стиля» (1993) вначале ясен и открыт: «Де­ мократия и есть постмодернизм», откуда, видимо, следует и обратное: «Постмодер­ низм есть демократия». Но далее своего по­ бедительного пафоса не выдерживает и, как это принято у теоретиков постмодернизма, чистосердечно запутывается. Выстраивая понятийные ряды: «постмодернизм — де­ мократия — эклектика — бесстильность» и «классицизм (соцреализм) — деспотизм (то­ талитаризм) — культура — стиль», этот не­ проходимый эссеист приходит к выводу, что постмодернизм не литературный метод кон­ ца XX века, а вневременной тип сознания. Он также, как В. Ерофеев, объединяет в этом «типе» самых разных писателей и мыслите­ лей. Например, Ф. Гладкова и А. Платонова («тема вражды коммунизма к полу»), Н. Бер­ дяева и 3. Фрейда («тенденция разрыва с нормативной этикой»), «софистов, алексан­ дрийских эклектиков, средневековых скомо­ рохов, романтиков XIX века, Пушкина и Т. Кибирова» («еврейство» как «родовое имя постмодерниста, человека без стиля»). Дру­ гими словами, «постмодернизм был всегда, но лишь санкционировался в определенные эпохи». Видимо, тогда, когда было свободно, бесстильно, сексуально и юродиво. Вообще, почитать В. Ерофеева, Б. Па­ рамонова или даже Л. Аннинского, более всего выражает суть отечественного пост­ модернизма именно юродство. В этом смыс­ ле Б. Парамонов готов интерпретировать, например, слова К. Чуковского о героях Алексея Толстого: они дураки, тем и инте­ ресны, как и сама личность А. Толстого. Но, значит, он далеко не дурак, а юродивый, то есть борец с тоталитаризмом —- «дьявольс­ кая разница», как сказал бы А. Пушкин! Да­ лее сам Б. Парамонов превращается в юро­ дивого, когда в названной статье хвалит «сек­ суальную революцию» как «способ и опыт преодоления абстрактной, отчуждающей, овеществляющей культуры». Мол, превра­ щению человека в вещь (функция культуры, по Б. Парамонову) должен противостоять «элементарный чувственный жест». И даль­ ше, поучающее, пророчески: «Здесь не куль­ тура спасается, а само бытие. Постмодер­ низм, следовательно, «решает экологичес­ кую проблему». Но потом опять «юроди­ во», с насмешкой, предлагая русским «по­ чвенникам» сексуально озаботиться: «Со­ лженицын, похоже, не понимает, что подлин­ ное почвенничество должно ориентировать­ ся не на Достоевского, а на Рабле». (У Со­ лженицына в «Красном колесе» лучшая сце­ на: солдат с женой в бане, роняет мимохо­ дом эссеист). Заканчивает же свою извилис­ тую статью Б. Парамонов как-то не очень уверенно: «Истина не только результат, но и процесс — это и есть исчерпывающая фор­ мула постмодернизма». Тут-то и обнажается главное, на наш взгляд, противоречие постмодернизма. От­ рицающий и Бога, и человека, дошедший до геркулесовых столбов в отрицании всякого намека на мораль и нашедший опору только в тексте как итоге порождения словесной игры, он оказывается еще далеко не «конец стиля», литературы и культуры вообще. По словам JI. Аннинского, «никакого оконча­ тельного распада культуры не будет, как не будет и окончательного торжества ее. Будет... апелляция к «разуму» и вечные же прокля­ тия этому же самому «разуму» за то, что он бессилен «окончательно» исправить приро­ ду человека» (Континент, № 89, 1996). Зна­ чит, нет в «русском постмодернизме» (ка­ ков термин!) никакого цинизма и бесстраст­ 204