Сибирские огни, 2005, № 11

ческую вселенную» поэт. «Центральными» символами его поэзии являются «небо» («прошу у отчизны не хлеба, а воли и ясного неба»), «солнце», созданное «от лица божь­ его», по «Голубиной книге», составляющее двуединство «солнце-Бог», а также «миро­ вое древо», олицетворяемое дубом («но сто­ ял этот дуб испокон»), «конь», «змея», «во­ рон». И, конечно, «отчизна» и «дом» как модель отчизны и универсума: «Четыре сте­ ны дома обращены к четырем сторонам све­ та, а фундамент, сруб и крыша соответству­ ют трем уровням вселенной» (Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995). Поскольку у Ю. Кузнецова не просто символы, а система символов, то должны быть и отрицательные. Это «тьма» («ночь») — 113 употреблений, «тень», «дыра» со зна­ чениями «горе», «печаль», «смерть», «пти­ цы» («птица по небу летает, поперек хвоста мертвец»). Но первое место среди поэтических символов Ю. Кузнецова, как и у А. Блока, занимает «душа» со 128-ью употребления­ ми. И это уже серьезный аргумент против «кузнецовского постмодернизма» Н. Пере- яслова. Совместимы ли русская «душа» и холодный, надмевающийся своей иронией и западнической эрудицией над толпой про­ фанов постмодернизм? Пусть даже в рели­ гиозной ипостаси понятия души в поэзии Ю. Кузнецова еще царит эклектика, и «бог», «спас», «святой», «пророк», «томление духа», «крестные муки» и т. д., еще не про­ житы и не выстраданы, как это будет позднее. Но разве уже это не доказывает целостности художественного мира поэта, обеспеченной проверенной веками символикой, главное, его душой, способной вопреки здравому смыслу объять необъятное? И почему Н. Переяслов, говоря о преобладании филосо­ фии над поэтикой у Ю. Кузнецова, не раз­ граничивает, по выражению самого поэта, «духовное одичание метафоризма» «эстрад­ ных» поэтов, вроде А. Вознесенского, от живой, апеллирующей и к небу, и к земле символики? Даже метаморфоза, опоэтизи­ рованная и освященная Н. Заболоцким, ос­ тается все-таки фигурой речи, «чудом...на уровне образа», «явлением событийным, сюжетным» (Анатолий Якобсон. Почва и судьба. Вильнюс — Москва, 1992). Как пояс­ няют К. Анкудинов и В. Бараков, Ю. Кузне­ цову нужна «метаморфоза действительная», дающая синтез мифа и реальности в «мифо- реальность», чтобы «читатель верил в дей­ ствительность изображенных фантастичес­ ких событий». С этой системой живых символов, под­ питываемых мощной индивидуальностью, поэту не страшен никакой постмодернизм. Даже пресловутая «интертекстуальность», придуманная западными интеллектуалами для подпитки своих худосочных прозаиков, для Ю. Кузнецова неактуальна. И тут вновь можно процитировать наших проницатель­ ных авторов: «Он (Ю. Кузнецов. — В. Я.) постоянно говорит своим голосом о разных явлениях культурного пространства, цитируя эти явления, что создает впечатление мощ­ ного стилистического полилога, которого на самом дед ■нет. Так возникает своеобразная «монолог геская интертекстуальность»...». Таким об азом, «взаимодействие авторско­ го текста и посторонних «текстов» у Кузне­ цова носит тостмодернистический характер, однако на згом сближение Кузнецова с по­ стмодернистами заканчивается. Его миро­ воззрение откровенно векторно, модернис- тично. Мертвой «культуре» у Кузнецова про­ тивостоит живая мистическая мифо-реаль- ность, переделывающая эту «культуру» по своему усмотрению». Чувствуем, что этим частичным призна­ нием наличия постмодернизма у Ю. Кузне­ цова авторы дают шанс версии Н. Переясло- ва. Однако тут нас ожидают немалые теоре­ тические трудности. Ибо постмодернизм явление далеко не ясное, и ограничиваться прокрустовым ложем словарных определе­ ний, как это делает Н. Переяслов, строя на этом свою статью, невозможно. Поэтому придется, несмотря на отягощение нашей статьи теоретизмами, обратиться к сути это­ го литературного явления. Попытаемся, на­ сколько это возможно, облегчить наш экс­ курс в дебри постмодернизма. 2. НА РУИНАХ ПОСТМОДЕРНИЗМА Когда в послевоенной (западной и на­ шей, «самиздатовской») литературе возоб­ ладало недоверие не только к Богу (это уже было и в романтизме и в модернизме), но к смыслу и рациональности как основе жизни вообще, тогда-то и стал проклевываться по­ стмодернизм. В 1960-е, в эпоху «левачества» в политике и искусстве и «сексуальной ре­ волюции», последние покровы со всего «со­ знательного» в пользу всего «подсознатель­ ного» были сорваны. И дело «Фрейда, Мар­ кса и Ж. Батая», как пишет известный фило­ соф Ю. Давыдов, «радикализировавших» в психологии, политике и экономике это под­ сознательное, продолжили «Фуко, Лакан, Делёз, Деррида, Лиотар». Они, как пишет другой философ и культуролог Б. Гройс, ог­ раничились лишь «указанием на фундамен­ тальную нередуцируемость подсознательно­ го...» Проще говоря, по-карамазовски доз­ волили и в жизни, и в искусстве ВСЁ. Иначе будут «комплексы», а страдать современно­ 203