Сибирские огни, 2005, № 11

Владимир ЯРАНЦЕВ ПУТЬ ЮРИЯ КУЗНЕЦОВА ( О т в е т Н. П е р е я с л о в у ) В поэзии Юрия Кузнецова легко увидеть эклектику. Легко и соблазнительно, до такой степени, что с той же легкостью отождествить его творчество с постмодернизмом. Что и происходит с Николаем Переясловом*, кото­ рый атакует стихи Ю. Кузнецова, вооружив­ шись словарным определением постмодер­ низма, состоящего из неких «признаков»: «смешение всего», «отказ от философии в пользу поэтики», «подмена... картины жиз­ ни... виртуальными реальностями». Но если увидеть в Ю. Кузнецове другое — единство, целостность, то он предстанет ярко выражен­ ным «почвенником» во всей широте этого истинно русского понятия: «фантастичес­ ким реалистом», как Ф. Достоевский, сим- волистом-славянофилом, как А. Блок, гро­ тескным сатириком, как М. Булгаков. И то, что Н. Рубцову, А. Прасолову или В. Соко­ лову он ближе, чем И. Бродскому, Д. Приго- ву или Т. Кибирову, вряд ли надо доказывать. А те странности и парадоксы, которые наблюдает всякий впервые взявший в руки книги Ю. Кузнецова, так же легко объясни­ мы, если исходить из первенства не слова, а духа в его поэзии. Совершенно очевидно, что во всех этих «визжащих падающих» листьях, «пузырящихся удушливых прудах», «змеи­ ных травах», переползающих железнодорож­ ную насыпь и т.д. виной не словесные игры, эпатаж или абсурд, а какая-то метафизичес­ кая тревога, обеспокоенность делами духов­ ными в себе, стране, мире, вселенной. 1. ГЛАВНОЕ — ДУША Дерзающий осмыслить стихи Ю. Кузне­ цова как целое и без всяких предубеждений обнаружит, что самые скандальные его стро­ ки больше, чем выкрики неоавангардиста или сюрреалиста. Это боль и муки, почти физические, рождающегося мировоззрения, теплокровного, живого, а не схоластически мертвого, как теория постмодернизма. К. Анкудинов и В. Бараков авторы малоизвест­ ные. Тем не менее, многое, что они нашли и оценили в творчестве Ю. Кузнецова в своей брошюре о поэте (Москва — Вологда, 1996 г.), совпадает с нашими представлениями о его поэзии. В союзе с этими «провинциаль­ ными» литературоведами нам будет легче спорить с точкой зрения Н. Переяслова. Так, например, ими блестяще доказано и аргу­ ментировано, что ни метафоры, ни «прит- чи-параболы», ни другие формы литератур­ ных украшений и условностей не выражают сути поэзии Ю. Кузнецова. Потому что эти традиционные приемы поэтики «выносят за скобки» «объекта метафоры, того, с чем сравнивают», то есть живого человека, кон­ кретику бытия. Только символы, уверены эти знатоки и поклонники поэзии Ю. Кузнецова, помогут дать о ней представление, понять и изучить ее. О том же говорит и сам Ю. Куз­ нецов: «Я не долго увлекался метафорой и круто повернул к многозначному символу. С его помощью я стал строить свою поэти­ ческую вселенную», — писал он в предис­ ловии к книге «Стихотворения» (М., 1990). А немного ранее писал следующее: «Символ... не разъединяет, а объединяет, он целен изна­ чально и глубже самой глубокой идеи пото­ му, что исходит не из человеческого разума, а из самой природы, которая, в отличие от разума, бесконечна» (альманах «Поэзия», 1981, № 29). Важно знать и то, что Ю. Кузне­ цов в пору учебы в Литинституте (60-е годы) активно конспектировал «труды Афанасье­ ва», знаменитого ученого-фольклориста. Далее К. Анкудинов и В. Бараков пока­ зывают, как и из чего строил «свою поэти­ ’ «Латентный постмодернизм Юрия Кузнецова», № ю «СО». 202