Сибирские огни, 2005, № 11

ВЛАДИМИР НИКИФОРОВ ВОЗВРАЩЕНИЕ — Есть вариант. Автобус идет в Минск. Сдавайте билет и — никаких проблем. — Ой, это было бы классно! Мы устроили мальчика на сиденье, я укрыл его своим пледом. Второй шофер Сережа выслушал меня, встретился с умоляющим взглядом Олеси и пожал плечами: — Да пожалуйста! Мы побежали к кассе. Вдруг Олеся остановилась: — А почему мы бежим? — И, правда, почему? — У меня это с Варшавы: надо столько купить, а в обменнике такая очередь... Я тоже носился в Варшавском супермаркете между обувным отделом и обмен­ ным пунктом. Мы сдали билет в огромном кассовом зале. Олеся была обескуражена: — Вернули всего-ничего! Я в белорусской валюте ничего не понимал. И в буфете, покупая «Медвежью кровь», не смог перевести евро в зайчики, тем более что всю сдачу заставил взять Олесю. Сидеть в неуютном буфетном зале она отказалось. Отошли в темноту, в кус­ ты, откуда виден и слышен был наш автобус. Олеся захмелела быстро, но не от вина, а от волнений, впечатлений, усталости бессонных ночей; в ее движениях появилась то, что раньше контролировалось, не допускалось, не показывалось никому, а в сло­ вах — давно и больно выстраданное: — Ненавижу! Всех ненавижу! Нельзя быть в нашей стране красивой, умной, любимой, любящей, доброй! Если бы я была кривая и горбатая, не было ни мужа, ни хорошей работы, ни ласкового и здорового сына — они бы радовались и жалели меня! А так — злость, зависть, хамство и подлость! Я в глаза боюсь смотреть своим клиентам — заразиться от них боюсь, потерять самое дорогое, то, что их бесит и сводит с ума! Объявили посадку на поезд. Мы подошли к опустевшему автобусу. Сережа поставил мой чемодан рядом с Олесиным и собирался закрыть трюм. — Нет, Сережа, — сказал я, — я как бы не еду в Минск. Утро в поезде. Судя по всему, Минск уже проехали: встретился поезд Иркутск- Минск. Вагон просыпается, слышны голоса «наших»: — В Вероне, на базаре... Ходят коробейники: — Иконы дешевые, по цене рамки! Проводник молод, высок, предупредителен: — Выходитце! Но за бутылку водки содрал, не дрогнув, двести рублей. Вспомнил, как нос­ тальгически мило улыбнулась буфетчица в Бресте моим словам: «Дайте, пожалуй­ ста, “Медвежью кровь” — вино моей молодости». Что-то дрогнуло в душе, когда подъезжали к Москве. На Белорусском вокзале вдруг непривычно слышать русскую речь. В метро два мужика— чиновника, пересыпая речь матом, говорят о каком-то Б., который теперь у Волошина. Подростки в спортивных костюмах на Ярославском сыплют ругательствами как горохом. Мужик в деловом костюме, выворачивая ноги в длинноносых туфлях, ступая по перрону уверенно и нагло, кричит по мобильнику: — У меня, блядь, эсэмэска не проходит, заряжу и позвоню... Мой поезд через пару часов. Присел у ограды с бутылкой «Клинского» и «Изве­ стиями», рядом с двумя тетками, судя по всему, землячками-сибирячками. Объяви­ ли посадку на поезд Москва-Улан-Батор. Двое мужчин, по виду иностранцы, один длинный, другой коренастый, прошли на перрон, озираясь, вдруг длинный толкнул короткого в бок и показал на меня. Короткий подошел, склонился: — Ду ю спик Инглиш? Норвежцы, едут по своим делам в Улан-Батор и Пекин, ищут поезд «намбер фо». Я показал, пожелал счастливого пути. «Нас и так понимают», — вспомнил я свой автобус. И в Бресте, и в Москве практически никто не подошел ко мне попро­ щаться. «Как им не просто любить меня», — вспомнил я слова Евтушенко про наших писателей, сказанные им в Новосибирске. Ему хорошо, он приехал и уехал в свои Штаты, а нам оставаться с Россией, не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна. Только вот с какой Россией? С Россией, в которую такие, как Олеся, возвра­ щаются в истерике? И я вспоминаю про свои, ставшие привычными, как грязь и мат, унижения, недоброжелательство и предательство, и понимаю, что жить можно толь­ ко в России придуманной, в той России, которая в душе, как вера в спасение. Солнце село за навесом. Почему-то вспомнились Чехов и Куприн, которые лю­ били Москву, у кого-то есть гениальное описание московских закатов. А ведь и Мос­ ква у нас, как и Париж, у каждого своя. У меня она чеховская, купринская, бунинская j (я даже стригся в той же парикмахерской возле «Славянского базара», откуда Арсе­