Сибирские огни, 2005, № 11

Й БАЙБОРОДИН Щ) ВЕЩЕЕ СЛОВО бы мне не попробовать. И попробовал, и потом долог был путь в Союз писателей, хотя рекомендации на вступление дали лучшие русские прозаики тех лет. * * * Когда в искусстве еще дображивала краснокомиссарская и комсомольская ро­ мантика, когда со светлой и величавой печалью вздымалась крестьянская проза и поэзия, Глеб Пакулов, вопреки литературным веяньям и конъюнктурам, слыл ро­ мантиком славянского националистического толка, и жизнь личная и окружавшая (даже и родовая) чудилась заурядной, а в скифско-славянской, древнерусской исто­ рии, в кою погрузился всем своим творческим духом и разумением, увиделось вели­ кое русское в небесных взлетах и мрачных падениях. — Древностью захворал еще в приамурском малолетстве, — говорит писатель. — В алгебрах и геометриях, скажу не лукавя, был я дуб дубом, но историю любил в классе пятом, подначитавшись книжек о древности, мечтал даже стать археологом, раскапывать курганы, под которыми скрыты древние поселения. Помню, по бере­ гам Амура было много древних медных монет китайской династии Цин либо Ин с драконами, саблезубыми тиграми; лежишь на песке, роешь, роешь, одну-две моне­ ты, глядишь, и найдешь. Найдешь, так аж трясет от азарта... А уж зрелым мужем, помню, в Киевско-Печерской лавре все Дальние пещеры исходил, где некогда в дол­ бленой домовине покоились нетленные мощи преподобного Илии Муромца. В лав- S ре нам давали свечки — монахи электричества в кельи не проводили — и вот иду по S узенькому коридору под землей, гляжу: здесь маленькая келейка Нестора Летопис- Н ца, а тут святой инок Илия покоился. Свечку поднимаю, вижу надпись на стене: 5: «Здесь стоял Александр Сергеевич Пушкин». Побывал здесь, когда писал: «Мое пос- <; леднее сказание, и летопись окончена моя...». И вот хожу очарованный, ладонями прикасаюсь к древним и святым стенам, и чую, как Русь оживает в светлом вообра­ жении. И куда бы ни забросила житейская судьба, увижу монастырь либо церковь — сроду не проходил мимо. Иду по Киеву, вижу Золотые ворота, остатки крепостных стен, либо брожу в Серпухове, где на холме вросший в землю старый монастырь с шатровой церковью — хожу, камни глажу ладонью, а меня словно током бьет, внут­ ренним волнением всклокочена душа. Такое же счастливое волнение наполняло душу и в Коломенском, и в Троице-Сергиевой лавре... Глеба Пакулова в отличие от многих сибирских да и российских писателей не затянуло в паутину житейского бытописательства, но, смалу увлекшись древней ис­ торией человеческого бытования, как смолоду духом и разумением ушел в скифс­ кую, славянскую и великорусскую старину, так и не вышел оттуда. Ничего не сочи­ нил даже о флотской службе, которой хлебнул вдосталь, а написал о казаках-земле- проходцах, открывших России Сибирь, создал поэму «Царь-пушка». Хотя были и повести о современной жизни, которая теперь тоже история: повесть «Останцы», таежная быль «Ведьмин ключ», где время наших отцов, роман «Глубинка», где зачи­ ном, запевом, хоть и мимолетно, но помянул бывший флотский военных моряков, уходящих на фронт. Видел мальчишкой, как с Тихоокеанской базы Амурской флоти­ лии шли моряки нескончаемым черным, грозным потоком, шли к вагонам-теплуш- кам, которые увозили их на войну. Впечатление осело в памяти столь зримо и ярко, что и написались суровые строки. После «Исхода», «Глубинки» опять пошла старина: повесть «Тиара скифского царя», роман «Варвары» — о скифах, «Сказка про девочку Лею, короля Граба и великана Добрушу» — и вовсе вневременная, хотя и с отзвуками древнеславянского язычества, затем — поэмы о Радищеве, о декабристах. Между историческими про­ изведениями написал все же повесть о родной геологии — «Расписка», которая была отвергнута в Иркутске, но вышла потом в московском издательстве «Совре­ менник». * * * Глеб Пакулов в своих произведениях почти обошел судьбу рода и свою судьбу, но дух родовой — смиренно-мудрый, молитвенно-суровый, трудовой, а и по-каза- чьи горячий, гулевой, неуемный в таланте, труде и хмельном веселье на помин воли Дикого поля, — дух сей воплотился и в азартной натуре, и в исторических поэмах, в повестях и романах. Да, тянулись долгие годы обидного забвения, в чем и писатель был повинен не менее издателей, но были и яркие, добрые книги, кои с любовью и дивлением читал 150