Сибирские огни, 2005, № 11

ТИМОФЕЙ ТИМОФЕЕВ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО Я повернулся. — Что? Он торопливо замельтешил стеклами. — Я с вами полчаса последние немым пнем просидел. У меня — Метод. Пиво кончилось, я еще сходил. В долг. Кружек и вправду было больше. — Каждый сам себе рассказчик. Сам. — А что за метод? — тупо спросил я. — У меня — дар Божий, а вы кричать сразу, — произнес он с обидой в голосе. — Дар у меня. Он приподнялся, становясь вровень, и ослепил отблеском стекол. — Я говорю, говорю, что в голову взбредет, а потом замолчу, а человек слышит. Только не меня он слышит. Он себя слышит. Отвечает сначала, выпить подносит. А потом сидит и слушает... То, что от себя скрывает, то и слышит. А я не знаю даже, что он слышит-то... Только вижу — этот ерзает, этот зубами скрежещет, а этот слюни пускает. Иногда страшные вы, иногда счастливые. А, бывает, плюнуть хочется. Да и вы, молодой человек, взглядом-то не каменейте, я взглядов этих каменных насмот­ релся поди... Не знаю я, что вы слышали, и знать не хочу... Дар у меня. Меня тут все знают. Меня писатели известные поят смертным поем... А деньги ваши уберите... Я шел через дворы в сторону вокзала, в сторону слышимого за два квартала людского гомона, хлеста голубиных крыльев и железного лязга. Уже намечались над ближайшими крышами, проступая сквозь снежное колыхание, решетчатые фермы переходного моста. Сигарета тихонько дотлевала в пальцах и страшно знобило ноги — как же не вовремя высыпал этот снег. В кроссовках уже хлюпало. Снег теперь покрывал все — окна, ступени, сплетенные ветки деревьев, вершины заборов. В мусорно-снежной мешанине у перевернутых баков ковырялся, брезгливо поджимая лапы, косматый котяра. Я запустил в него снежком и он, нехотя снизойдя, огрызнул­ ся. Язык у него был мультяшно-розовый, огромный и плоский, как лопата. Я остановился, досасывая сигарету. Какой все-таки непростой дед, а ... Нет, про­ сто сказать, да, мол, придумал, и все дела. Надо ведь еще, напоследок, колупнуть эдак позаковыристей... Но проницательный, сволочь. Как в воду глядел. Давно ведь что- то такое свербило. Муть какая-то поднималась со дна души. Тихо-то как. Снег. А дома сейчас темно и пыль по углам. Окна надо будет открыть — свежесть такая... зимняя почти. Снег. Что ей не жилось, заныло-засосало под ребрами, чего ей не хватало, где она, с кем. Пусто в моем доме без тебя, Светка — холодеют молчащие губы. Приеду, все фотки перетряхну, врет алкалоид, есть я там, на каждой есть. Я отшвырнул окурок, и он, коротко цвикнув, растворился в снежной каше. Так, чтобы никто не заметил... Я посмотрел под ноги— метнулась в глаза, ослепляя, белая погребальная тор­ жественность. И да засыплет он следы твои, и дела твои, и мысли твои, и самого тебя... Страшно, до шейных судорог, захотелось обернуться... Вот ведь напасть — старый, дешевевший приемчик, а действует безотказно... Сколько тысячелетий уже— и все действует... Не думай о слонах, и да не забодают они тебя... Законы жанра, сказал я себе, сокрушая стекольную ломоту в теле. Логичный и ожидаемый финал — я должен буду оглянуться, посмотреть на снег, по которому только что прошел, перемениться в лице, и, заходясь криком, кинуться прочь, и бе­ жать, бежать, бежать, куда-нибудь на пределы последней главы. Только шиш тебе. Не на того напали... Я оглянулся и, с чувством осознанного превосходства, оглядел цепочку следов, которая плавно изгибаясь, выбегала из-за щербатого угла пятиэтажки, и, следуя кон­ турам тропинки, вела к моим ногам, промокшим и продрогшим. И с наслаждением наступил на нетронутую еще снежную опушь, раз, другой, третий, радуясь четким, рубчатым отпечаткам.