Сибирские огни, 2005, № 11

ТИМОФЕЙ ТИМОФЕЕВ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО ОНА была не при чем... ОН не имел права приближаться... В тот самый момент, когда ОН приблизился, ОНА перестала быть просто чело­ веком, ОНА сделалась следом, ЕГО следом, обреченным на исчезновение... И тогда что-то ЕЕ убрало... Из-заНЕГО... ОН взвыл, и снизу замолотили по трубе железякой. Ночь... .. .Сейнер, грузно, по-гусиному переваливаясь, таранил свинцовые волны ско­ шенным носом, и летели вдоль бортов короткие быстрые брызги. Ветер захлестывал левую скулу, дребезжал леер, и тяжелые воды Баренцевого вспененным потоком переваливались через полубак. Рваная облачность застилала небо. Урчала лебедка, стравливая за борт пеньковые километры. Сейнер шел с креном вправо, травили фал, узловатый трос рывками сматывался с барабана. Боцман матерился — безыс­ кусно и вяло, как крестьянин, наступивший на грабли. Занавешенные брезентом фигурки копошились на юте, разворачивая против ветра рычаг тягловой балки. Он был среди них— вязаная шапочка, раскатанная до бровей. Перемазанные тавотом рукавицы поправляли бьющийся на шкивах трос. Йодом и рыбьей чешуей пахло в воздухе. Он был свой, как заштопанный тельник, и безликий, как брезентовая накидка. Вербуясь в рейсы, он назывался разными именами — от Степы до Ипполита. Не меняясь в лице, он слушал хрипловатые гитарные пересуды, со всеми пил тепловатый спирт, разбавленный дистиллятом. О себе он не рассказывал. Никогда. Только слушал. Никто не запомнил его лица, ни кадровые мореманы, ни сезонники, с расспросами к нему не лезли — захочет человек душу излить, сам расскажет, чего за язык тянуть. Да и некому было. Море. Разбивались брызги о стекло, гамаки поскрипывали. Ребя­ та его, вообще, уважали, работать хотел. Впрягался и тянул. Пахарь. Таких обычно не помнят. А что молчун, так ведь есть, видно, о чем молчать. Не наше это дело. Они приходили в порт, кричащий чайками и гудящий насосами, сходили на берег, отвыкая от запаха рыбьих кишок. Гудели — коротко и мощно. Толпились в очереди закрывать наряды. Накрученная, колючая, как ёрш, кассирша госпромхоза, не глянув, швыряла на короткий подоконничек хрустящие упаковки. Они расходи­ лись, хлопая друг друга по плечам. Раз за разом наваливались на Север бураны, визжащие снежным крошевом. Треска уходила под лед. Полыхали газовые факелы над промороженной тундрой, вспугивая куропаток, и сизовели, срастаясь в штабе­ ли, двухсотлитровые бочки. И так же, одна за другой приходили весны, и грузовой ЗиЛ буксовал недалеко от осинового подлеска на глинистом подъеме. То и дело переключая передачу, води­ тель судорожно давил на педаль газа и распахнув дверцу, смотрел назад, на бессиль­ но скребущие жидкую грязь колеса и орал матерно в дождливую тьму. Он, сжимая скользкое от дождя и пота топорище, остервенело рубил в ельнике неподатливые ветви, стискивая зубы, когда топор проваливался, со звоном соскаль­ зывая на сучках. Сваливал нарубленный лапник в охапку и тащил к грузовику. С трудом отдирая смолистую хвою от рук, швырял упруго гнущиеся ветки под колеса, втаптывал ногой, вбивал выломанной жердью под визжаще-дымную резину скатов. А потом, упершись плечом в шершавый задний борт стотридцатьпервого, под друж­ ные — ЭХ, ВЗЯЛИ— что есть силы раскачивал многотонную махину грузовика, не чувствуя земли под ногами. Грузовик, изнемогая, сползал назад, и колеса швыряли жирные ошметья грязи на грудь. Он не задерживался на одном месте. Севера и востоки принимали его без рас­ спросов и бесследно растворяли в себе. Бывало, он выныривал где-нибудь, в асфальтовых оазисах средней полосы, или на солнечных взморьях. Бесцельными шагами приминал гальку, или, хохоча, кормил чаек шпротами и икрой. Засиживался допоздна в маленьких одноразовых кафе и просыпался с женщинами старше себя. Иногда он писал стихи. И сидя под дождем на парковых скамейках, читал их шепотом пузырящимся лужам. Стихи были странные и непонятные, как он сам.