Сибирские огни, 2005, № 11

ТИМОФЕЙ ТИМОФЕЕВ ДОЁй ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО вперед здоровым глазом и слышащим ухом, и, скомкав избитое тело в подобие стой­ ки, двинулся навстречу тем троим, что оставались стоять. Они чуть попятились — средний отступил назад, крайние разошлись — вытягиваясь полукольцом и через несколько шагов оно сомкнулось, огласив округу матерным ревом и хряцаньем уда­ ров. ОН отбил один, пропустив несколько других, сделал выпад в сторону чьей-то разгоряченной бордовой шеи, но не успел— они были быстрые и цепкие, как воен­ ные механизмы; кулак, вонзившийся в ёкнувшее подреберье, жесткий рант ботинка, перебивший колено, наждачно-кожаный локоть, расплющивающий переносицу; они сомкнулись плечами и, затравленно хрипя, некоторое время опускали ноги на нечто окровавленное и копошащееся... потом один, опомнившись, сделал шаг назад: все, все, валим, они подняли на ноги четвертого, продолжающего причитать — «Глаз, глаз вот же сука... глаз». «А что с бабой-то...» — шумно выдохнул второй. «Валим, валим!! — заорал первый. — В машину, живо. Лысого за руль не пускайте», — наклонившись, еще раз ворохнул то, что было ЕЮ. Плюнул на сторону кровью из разбитой губы и, чертыхнувшись, растер ее подошвой ботинка... ... Мы долго сидели молча. Он потягивал свое — вернее, уже мое — пиво. Я сунул сигарету в угол рта и сходил к стойке — прикурить. Потом показал пивнику четыре пальца и, пока он, скучая, наполнял кружки, ткнул сигаретой в сторону сво­ его столика и спросил: — Знаете его? Пивник всмотрелся из-под белесых бровей, медленно, со значением кивнул. — Хороший дед. Невредный. Из местных. А что? — Да так... — Рассказчик, — пивник улыбнулся. — Болтает всякое. Лабудень, в основном. Угоститься любит. Погнать? — Пусть сидит. Невредный же... Спички у вас есть? — В продаже? Я кивнул. — He-а, в продаже нет... На вот,— он извлек из-под прилавка квадратную хозяй­ ственную коробку. — Вернешь только. — Спасибо, — я повернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил. — Осьминоги есть? — Чего? — Черт, — захотелось хлопнуть себя по лбу. — Кальмары. Цумори, ну, вяленые или как их там? — Гы, — сказал пивник. — Девять восемьдесят... Я вернулся к столику. Кальмарам он обрадовался. В его щепоть входило, навер­ ное, треть порции. Окно во двор медленно, но верно затягивало снегом, беззвучно ложился он на шершавое перекрестье рам. Надо же, разыгралось. Совсем как зимой сеет и сеет и сеет... и нет этому конца. А, спрашивается, зачем?... Я представил вокзал, до которого десять минут ходу, сизые рельсы на сиреневом гравии, переход­ ные мосты, облепленные белым, горячие надсаженные тепловозы и вертлявые сне­ жинки, опаленные хриплым дизельным их дыханием. Зачем же так сыпать, елки- палки. Зима ведь еще не скоро. А припорошенные снегом голуби зябко отряхивают перья, и небо над вокзалом непрозрачно-белое, словно перехватывающий глаза бинт. Я уже знал, что будет дальше — ОН очнулся. Палата была тесной, шесть на четыре, коек было восемь, а беленый, в трещинах, потолок сливался с белизной бинтов на глазах. Стояла жуткой тишины ночь и в тишине этой каждый вздох, каж­ дый скрип кроватных пружин был оглушителен и громогласен. Неподвижный не­ живой свет, высеиваясь из ночника, косо падал на столик дежурной, на мучнистые стопки больничных папок, на лепестки памяток, наколотых на спицу. Глаза медсе­ стры терялись под крахмальным колпаком, среди глубоких теней. Скрипела ручка, подхрустывая, сминалась бумага, рубиновые глазки настольных часов извещали — три двадцать две. ОН приподнялся на локте, голова была пустой и легкой, даже несмотря на покрывающий её марлевый панцирь, толщиной в палец. Медсестра, заметившая движение, скрипнула стулом, лежи-лежи, хороший, тихо...тихо... те­