Сибирские огни, 2005, № 11

ТИМОФЕЙ ТИМОФЕЕВ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО курва кудлатая, за подкладкой нашла, стерва, прикинь, браток, калымные-кровь-пот, заначил, а она... а я сварщик-классный (варианты: а я слесарь-шестой-разряд; а я крановщик-ссал-я-на-вас-сверху), а я мужик... я слово сказал — всё!... а она отня­ ла... у-у-у-с-с-сука!!!... а я мужик... а она сука... и всё... У них обычно серые чугун­ ные лбы и твердокаменные морды, нерушимые, как бетонный надолб. Они никогда не говорят «разрешите», а просто плюхаются рядом и начинают хрипеть, задыхаясь папиросным дымом. Я их терпеть не могу. Другое дело настоящие «пивные рассказ­ чики». Как вот этот, например. Я люблю их слушать. И люблю их поить, раз это необходимо. В конце концов, мы же платим за книги, и еще как платим, и ищем их по толкучкам, и еще в очередях стоим. За все надо платить. Так уж заведено... И я, прикинув количество денег в кармане (получалось что-то около ста тридцати руб­ лей), отодвинул в сторону блокнот и стал смотреть на него через стол. * * * Иногда со мной это бывает... Что-то щелкает в темени, острый, очетливо-метал- лический щелчок и мир вдруг останавливается... Всего на мгновение... Делается серым и плоским... Как карандашный набросок... Не фотография даже — дагерро­ тип начала столетия. Это так странно... Узкое, как бойница, окно вдоль всей стены и серый клубящийся свет, перетекающий через засиженный мухами подоконник. Окно почти вровень с тротуаром — за ним застыли друг против друга две пары ног от щиколотки до бедра. Мужские и женские. Женские ноги, истончаясь книзу, исчеза­ ют в широком кожаном раструбе сапог, во что обут мужчина не видно, наверняка в лаковые штиблеты, сволочь. Около женского колена замер, переворачиваясь в паде­ нии, сигаретный окурок. Дальше за ними — шишковатый ствол дерева, параллеле­ пипед бетонного блока, одним ребром утонувший в газоне, еще дальше — пушис­ тый, мокрый, кружащийся, ранний осенний снег, перекрученное белье на веревках в глубине двора и желтая травяная щетина вдоль забора. Вдоль забора набросано одноразовых стаканчиков — гурт, смятая оторопь полиэтилена. И над всем этим, и сквозь все это — тончайшие, острейшие иглы солнечного света, проткнувшие на­ сквозь затянутое облаками, невидимое отсюда небо... Со мной это бывает. Это не опасно, нет. И врачи то же самое говорят— годен к строевой. Просто странно иногда бывает посмотреть на мир вот так. Словно други­ ми глазами. Словно другой мир. Плоский, штрихованный, но от того еще более чет­ кий, лишенный глянцевого лоска, расплывчатости полутонов, пронзительный, рез­ кий и честный. Неистово честный. Словно пелена с глаз. Всего мгновение— тут же лезет сквозь него настойчивый цветовой шум, вскипает движением и— всё... Отмя­ кают жестяные веки. Колышется желтое пиво в кружке, зализывая искрящееся гране­ ное стекло... Жаль. Я люблю рисовать карандашом. Хотя и не умею. И я люблю графи- ти— эти надписи и рисунки на стенах. Они мне напоминают... Ну да ладно... * * * — Он не был мне другом, — сказал он, шевеля жесткой щеточкой усов под расчерченным сеточкой красных прожилок носом. — Кто? — Сделал я свой ход, показывая, что разговор интересен. — О! — Сказал он, оттаивая лицом. — Это достаточно долгая история... — Я никуда не тороплюсь, — подбодрил я. — Мой поезд только вечером. Я коротаю время. Он протирал очки, сместив их на кончик носа. Заскорузлые пальцы со скрипом полировали стекло. — Вы курите?— Я распечатал пачку, почиркал зажигалкой, потряс её бесполез­ но, потянулся было за огоньком к соседнему столику, но там сидел мрачный брезен­ товый тип с подбородком из вспененного бетона и я передумал. — Благодарю. — Он растер в пальцах сигаретную гильзу и, обеими руками поднеся ее к носу, с чувством пошевелил ноздрями. — Я не курю. — Сообщил он. — Легкие... Но мне нравится запах дорогих сигарет. — Он снова понюхал. — Хороший