Сибирские огни, 2005, № 11

свои волны-периоды— и находил их, и радовался этому. И в каждую девятую волну я бросал одно-единственное слово, адресуя его своему литературному врагу... Не помню, как прошли суббота, воскресенье и понедельник. Во вторник утром я наконец-то вынырнул из глубин прозы и распахнул окно. Сентябрьская прохлада придала мне силы. Я снова перечитал написанное — и содрогнулся, ощутив в тексте силу кейпроллера — гигантской волны, рожденной у мыса Гаттерас. — Неужели готово? Митрохин, ты меня радуешь, — Боря Кадман пожал мне руку, но дальше прихожей и в этот раз не пустил. — А знаешь, что-то в нем есть, — сказал он, бегло просмотрев текст. -—Подожди. Он ушел и долго не возвращался. Я терпеливо ждал, опершись спиной о стену. Наконец Борис появился. Лицо у него было растерянным. — Что-то в этом есть, — задумчиво повторил он. — Да, кстати... Кадман дал мне несколько бумажек. Я, не глядя, сунул их в карман. Вернувшись домой, я откупорил бутылку вина и выпил не меньше половины. Расслабленно растянулся на диване, даже не сняв пиджака. Ах да, эти деньги... Я вынул их, пересчитал. Двести, триста... шестьсот... Восемьсот? Быть такого не может! Господи, что же я натворил!.. Телефон у Кадмана молчит уже третий месяц. В ЦДЛ писатель Феликс Порец­ кий не заходит. В последнем номере «Литгазеты» знакомый мне критик вспоминает Порецкого и задается вопросом, куда же тот исчез. — А в самом деле, куда? — с ностальгической ноткой в голосе спрашивает у меня Кослянский. И я отвечаю: — Он уехал. Ушел. Улетел. Он уже не вернется! И жалеть о нем будет лишь тот, кто его не читал...