Сибирские огни, 2005, № 11

жеста. — Но ведь читатель-то пока этого не знает, правильно? Он только в середине книги должен понять, на кого Ахмат работает. — И только ради читателя он должен своих убивать? Но Кадман мою иронию не принял и продолжал говорить дальше: — Теперь этот летчик. Он кто у тебя, капитан? Для солидности мог бы ему и подполковника дать! И вот этот эпизод, когда бывший механик напоминает ему про неудачное бомбометание, тоже придется подправить... Ты что, этот эпизод после программы «Время» писал? Кадман издевался надо мной, как над зеленым юнцом из литературного объеди­ нения. Это меня задело. — Не нравится — не бери, — я поднялся с кресла.— Только скажи по-честному: тебе-то самому гнать это... дерьмо не надоело? — Но ведь жить как-то надо? — философски заметил Кадман. — Да ты не рас­ страивайся, свои деньги получишь, — сменил он гнев на милость. — На сколько мы с тобой договаривались? — На семьсот. — Четыреста! — отрезал Кадман. — Когда вторую половину принесешь? Через неделю? Тогда и рассчитаемся, — и поднялся, чтобы меня проводить. — Зайка, ты скоро там наговоришься?— донесся голос из дальней комнаты. Кадман открыл дверь и отступил в сторону, пропуская меня вперед. Замок вы­ стрелил мне в спину, и все стихло. Кадман остался среди шампанского и шампуня, а я должен был вернуться в мир чая и сигарет. Сдав последнюю сотню в обменный пункт, я отправился домой через знакомые магазины. Вечная лужица у порога оставила меня равнодушным, а ругань соседки по поводу невымытого коридора лишь подстегнула творческий процесс. К вечеру я набросал в общих чертах историю с механиком, чья молодость— по приказу Кадма- на-Порецкого— прошла в портовом городке Корсакове. Стало быть, у романтичес­ кого мыса Крильон. И снова: чай— сигареты, чай — сигареты... Малиновые буквы на экране мони­ тора — и черные строчки Times New Roman, словно бы подстрочный перевод... Писать мне было легко — я лишь вспоминал то, что было. Я погрузился в свое прошлое — и блуждал в нем до утра. Я блуждал не один, а в обнимку со своим героем. Тогда он не был механиком- пьяницей, он был моряком, забичевавшим в Корсакове. Он ждал теплохода, чтобы уехать к себе домой, во Владивосток. И жил со мной в комнате, которую редакция газеты, где я работал, арендовала в общежитии торгового порта. Он был в два раза старше меня и в десять раз опытней, но только не в денежных отношениях. В ту осень он спустился на грешную землю по трапу и раскрыл свою душу в знаменитом ресторане «Корсаков». А через неделю безденежная его душа вынырнула из безвременья в «Поддувале», как называли местные бичи ресторан­ ный буфет. Последний червонец горел у моряка на ладони, как ожог или мета гряду­ щего безденежья. Но лицо у него было спокойным. И пиво он пил достойно, как человек, который просто отдыхает. Без истеричного мата над липкой столешницей и без обильных похмельных слез по растраченным деньгам. Моряк приблудился ко мне, как бездомный гений. Он сказал: «Я тебя не стесню, мне бы только до теплохода перекантоваться!» И попросил меня послать телеграм­ му во Владивосток, с просьбой прислать денег на билет. Просьбу я выполнил. Итак, он поселился у меня на свободной койке. С утра я уходил в редакцию, а он варил немудреные похлебки из концентратов и что-то записывал себе в тетрадку. Оказалось, он пишет роман. По вечерам мы сидели по-турецки, каждый на своей кровати, и ругались до хрипоты по строчкам и эпизодам. Что там Белый Андрей со своим Петербургом! «Балтрушайтис, угрюмый как скалы, которого Юргисом звали, дружил с Поляковым...» Мой моряк не дружил с Поляковым. И в прозе он шел переменными галсами— от Охотского моря до Черного (Саши). Я никогда не читал такой прозы. И, видимо, уже никогда не прочту. Единственно, что оставалось бесспорным и не подвергалось сомнению, это ритм его странной прозы. Каждая фраза у него была на особинку, а каждый абзац