Сибирские огни, 2005, № 11

Посуды было много, омерзительно много. Не иначе как пол-Москвы столова­ лось в то лето у метафориста. С щербатых тарелок я смывал синекдохи, которые прекрасно идут под селедку с зеленым лучком. А с вилок старательно счищал при­ сохшие к ним литоты. Там, в пропахшей шампанским комнате, среди первых и равных, сидела Она, распущенная и лживая. А здесь, в чужой равнодушной кухне, я воевал за право оставаться таким, как есть. Без Франклина и мелованных страниц, но с желанием жить среди чистой посуды. Домыл последнюю тарелку. Поставил ее на стол. И пошел к тем, кто в комнате. Объясняться. Ave, Cezar!.. Ну, и так далее, уже не по латыни. С добавлением малопонятных слов и выражений (я всегда был на них горазд). А еще я сказал: — И вот все вы, сидящие в комнате, считаете себя интеллигентами? Это с гряз- ной-то посудой в раковине?.. Ну, типичные «Печки-лавочки». Натуральный Вася Шукшин. А еще я, мне кажется, выругался. Но это вряд ли. Стало тихо. Никто не поднялся на мой вызов. Эти восемь, сидевшие в комнате, знали Москву, да не работали в Лучегорске (двести двадцать досрочно освобожден­ ных и строительство Приморской ГРЭС). Никто не решился возразить мне— заезже­ му провинциалу, случайно попавшему в изысканную компанию. А тот, который привел меня сюда, постыдно отвел глаза... Как давно это было! А вот же пришло, накатило... Смесь духов, шерри-бренди и одиночества, однажды испытанного в квартире поэта Е. Жив ли он? Я не знаю. Но можно сходить на Новослободскую. Постоять у двери — и уйти, как тогда, в июле, унося в душе горечь от синекдох и литот. Легкий шорох у изголовья. Контральто: — Мы расстались через неделю... Так надоела посуда! Я ушла к переводчику. А потом был один драматург... Нет, конечно, не Хворостянский. Он же козел! Да, в игноре... Говорю же, полный игнор!.. Я протягиваю руку за голову и нащупываю змеиный шнур от лампы. Тот изви­ вается в пальцах, но быстро сдается и уступает. Непослушной рукой я тяну его вниз. Вспыхивает бра и отгоняет от меня галлюцинации. Это что? Да, таблетки... Я запиваю их оставленной с вечера водой и облегченно откидываюсь на подушки. Если профессор не врет, скоро мне станет легче. Я так думаю, ближе к утру. Прежде чем сон успевает взять меня в ватные ладони, я успеваю обвести взгля­ дом комнату. Ободранная мебель робко жмется к стенам. Стопка рукописей пылится на книжном шкафу... «Memento mod!» — сказал бы сейчас Рабинович. Он всегда говорит по-латыни, когда не хочет, чтоб его понимали. И я делаю вид, что действительно его не понимаю. Иначе мне до утра не дожить... ЗА ТРИСТА ДОЛЛАРОВ Боря Кадман меня обманул. Он обещал дать семьсот— дал четыреста и улетел отдыхать в Гурзуф. Я глотал никотин в душной комнате и ругался с соседкой из-за кошки, а он валялся на пляже под зонтиком и любовался девушками top-less. Он пил сухое вино под шашлыки и объедался дешевыми фруктами, а я жевал разваренные сосиски и запивал их чем бог послал. В конце августа я позвонил Кадману. Гудки были долгими и безнадежными, но я сидел и ждал. «Сейчас начнет говорить, что денег раньше сентября не будет», — подумал я, услышав недовольное «Алё?» на том конце провода. И ошибся: после первой же фразы выяснилось, что деньги у Кадмана есть. — Но ты их не получишь, Митрохин. Обижайся, не обижайся... Ты их не зарабо­ тал,— сказал Кадман с легкой усмешкой в голосе. СЕРГЕЙ ЧЕВГУН ОБМОРОЧЕННЫЕ БАКСЫ