Сибирские огни, 2005, № 11

СЕРГЕЙ ЧЕВГУН ШШ ОБМОРОЧЕННЫЕ БАКСЫ Он начинает говорить про известный журнал и поименно обругивать тех, кто в нем работает. Он рассказывает дикую историю про какую-то Маргариту Павловну, которая в прошлую субботу, отправившись с мужем за грибами, заблудилась в лесу. — Я вам скажу по секгету: это она нагочно так сделала — чтобы пегеночевать в избушке. С лесником! Нет, вы пгедставляете?! Он глумливо хихикает у себя наверху, и ночь хихикает вместе с ним, и лунный блик подрагивает, как желе, на стеклянной дверце шкафа... Я сжимаю голову ладонями и надолго зажмуриваю глаза. А когда наконец-то решаюсь их открыть, глумливого на шкафу уже не вижу. Он растворился в полумра­ ке комнаты, рассеялся, ушел в никуда, оставив после себя медный привкус застояв­ шегося воздуха. — Откуда все это?— слышу я свой хриплый голос. Ответа не жду, ибо знаю ответ, и знаю давно. Он поселился в моем мозгу с полгода назад и называется... Я не силен в латыни. Профессор Рабинович мне что-то объяснял насчет globuli cerebri... В общем, забыл. Одно лишь я знаю точно: с этим долго не живут. Даже если иногда и хочется. Вот опять... Что там? Кто?.. Да, она уже здесь. Можно даже притронуться к ней рукой, но лучше этого не делать. Нужно просто лежать и слушать. Она сама потом уйдет. Но сначала прольет свой яд на мою измятую душу. — Вчера я вашего Хворостянского отправила в полный игнор! — слышу я про­ куренное контральто. — Он же козел, Хворостянский... Типичный козел! Говорит, что я не умею писать, ты представляешь? Да как он смеет?! Меня в «Бурде» двадцать раз печатали... Я в «Лизе» целую колонку веду!.. Какая «Лиза», господи! При чем здесь «Бурда»?.. Я обхватываю ладонями вис­ ки и начинаю судорожно вспоминать, где и когда в последний раз слышал эти два слова— «Бурда» и «Лиза». Ах, да... Это было в июле, в одной квартире на Новосло­ бодской. .. Поэт-метафорист, на букву, кажется, Е ... Да не оттуда ли явилась ко мне ночная галлюцинация? Снова это контральто: — Тогда я Хворостянскому и говорю: вы мое-то последнее произведение чита­ ли? Нет? Вот когда прочитаете, тогда и будем говорить. И в игнор его, козла, в игнор! Пятый день на его звонки не отвечаю... Лживая и порочная, вульгарная и стервозная... На улице Новослободской, в квартире метафориста Е., однажды настигло меня это черное платье и крепко прижа­ ло к стенке. Дышало на меня шерри-бренди, оглушало контральто... И вот— вмерз­ ло в память, как снулая рыба в лед на темной реке Тобол. И не отпускает меня до сих пор. Все держит, держит... А тогда, на квартире у Е... — Ты сказал «на квартире у.е.»? — это снова звучит в ушах ненавистное мне контральто. — Ну, конечно! У.е.! Вот, смотри: Джефферсон... Это — Грант... Вот опять Джефферсон... Тридцать девять и девять. А может, и сорок. С «хвостиком». А тогда, на квартире у Е., я два раза наливал ей шампанское в липкий фужер, и два раза оно выдыхалось, оставаясь не выпитым. Та, которая в черном, смотрела на метафо­ риста, и ... что ей вино? Эту ночь она мечтала провести среди синекдох и аллитераций. Гости пили и ели, делились столичными слухами (нет, не со мной). Гениальный метафорист был задумчив, рассеян и неприступен. У него только что вышла подборка стихов в заграничном журнале, и старик Джефферсон улыбался поэту с мелованных страниц. Хотя я могу и ошибаться: возможно, это был сам Бенджамин Франклин. Я пытался припасть к разговору, как в жажду припадают к ручью, но пустая вода чужих слов обходила меня стороной. Я пробовал рассказывать про тюменские болота и приморскую тайгу, но меня даже вежливо не слушали. И тогда я ушел на кухню. В старых обоях таилась чужая жизнь, и я ей был нужен не больше, чем но­ венькая заплата. Тусклый свет делал мое одиночество невыносимым. Груда грязной посуды ва­ лялась в мойке, бесконечно далекая от аллитераций и синекдох. И тогда я решил доказать... показать... наказать... Мне многое вдруг захотелось! Я закурил папиросу и отчаянно засучил рукава. 100