Сибирские огни, 2005, № 7

— Ну, счастливо оставаться, — отвечают ему. — Мы к тебе еще приедем. С делами маленько разгребемся и приедем. Хорошо здесь... — Приезжайте, — повторяет Маклай. — А я тут пока всех клещей переловлю. Чтобы не страшно было заходить в лес. — Приедем... Машины отъезжают. Маклай смотрит им вслед, закрывает за собой калитку и идет в летнюю кухню, чтобы навести там порядок. Собирает оставшиеся закуски, убирает их в холодильник, и обнаруживает в нем бутылку пива и бутылку водки. — Надо же! — удивленно произносит он. Наливает себе стопку и медленно выпивает, глядя на окурки и смятые фантики, разбросанные вокруг крыльца. Потом он долго курит, разглядывая покосившиеся ворота, старую лиственницу, посаженную старухой-соседкой когда-то очень давно, когда она еще не была стару­ хой, а была молодой и красивой. И острой на язык... Дальше, за лиственницей, видны полузаброшенные огороды, заросшие бурья­ ном и крапивой, и за ними — река во всей своей красоте... Когда-то Маклай тоже жил в городе. И тоже писал какие-то картины. И тоже устраивал выставки, на которые собиралось много народу. И даже написал несколь­ ко книжек, изданных в разное время и под разными именами. И точно так же он крутился летом, пытаясь быстро разгрести самые неотлож­ ные дела, чтобы вырваться в лес за грибами или сбежать на несколько дней на берег — рыбачить... А потом мир искусства постепенно потерял для него свою привлекательность. Может быть, потому что порождает слишком много иллюзий. А может быть, оттого что в какой-то момент ему стало понятно, что и художники, и писатели, и поэты— это узкие специалисты. Слишком узкие. Одни — по продаже картин. Другие— по продаже слов. И как узкие специалисты, глубоко погрузившиеся в свою очень специфичес­ кую деятельность, они постепенно теряют интерес к жизни. Той самой жизни, что раньше побуждала их брать в руки кисть или торопливо записывать внезапные слова на любом попавшем под руку клочке бумаги. И жизнь тоже постепенно теряет к ним свой интерес. Куда-то уходит... А люди остаются в своем узком искривленном пространстве, где можно механи­ чески-равнодушно набрасывать пятна краски на чистый холст и так же механически можно играть словами, которые все равно будут проданы по установившейся цене... — Ладно, — вздыхает Маклай. — Надо прибраться немного... Достает ржавое ведро и начинает собирать в него мусор. Наверное, к этому просто надо привыкнуть, говорит себе Маклай, выбирая из травы окурки. Все изменилось. Мир стал другим. Теперь хозяева охраняют своих собак. Собаки своевольно дрессируют своих обиженных хозяев. Все, что существует в живом мире природы, уже утратило свои имена. Любые деревья называются словом «дерево», любой кустарник называется словом «кус­ тик», любая птица— просто «птичка», любая рыба— просто «рыба». И все полевые цветы вдруг лишились своих имен, кроме одуванчиков и ромашек. И лес нас пугает по-прежнему, как когда-то пугал наших прабабок. Только они боялись лешего. А нас пугает отсутствие в лесу тротуаров и указателей, из-за чего там легко можно заблудиться, и еще— всякие мелкие насекомые, которые могут нас укусить, и тогда мы можем заразиться энцефалитом. Потому что мы не верим в судьбу. Верим в случай... И река нас пугает. Только не хитрыми русалками и вредным водяным, а опис- торхозом, который обязательно у нас заведется, если мы похлебаем свежей ухи. Но если эту же рыбу покупать на базаре, то это уже не страшно, потому что купленная рыба в нашем сознании связана исключительно с торговлей и к реке не имеет никакого отношения. 13 НИКОЛАЙ МЯСНИКОВ ПЕРЕКРЕСТЬЕ МИРОВ