Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ШКОЛА ЛЮБВИ Будто колючка белого терновника впилась вдруг в мое сердце — та самая ко­ лючка, от которой, по нашим поверьям, сходит на нет любовная страсть. Наверно, потому так легко вслед за «Наукой...» писалось «Лекарство от любви». Эти две книги римляне узнали почти одновременно, и слава моя умножилась настолько, что я и сам ненадолго уверовал, будто способен обучить людей любить и разлюбливать. Непомерная гордыня моя разрослась так буйно, что иногда, оставшись наедине с собой, пытался вступить я в дерзкий диалог с великим покойником, лучшим из римских поэтов — Вергилием. «Вот ты, — говорил я ему, — в четвертой эклоге пророчил рождение божественного младенца и начало «золотого века любви». Ты велик, не спорю, но одно дело — пророчествовать, а другое — свершать. Второе не только трудней, но и важней. Ты жил, Вергилий, в эпоху смутных пророчеств, когда лишь поэзия твоя была великим деянием, а вот мне повезло жить в эпоху великих свершений. Блистательный Август вершит предсказанный тобой «золотой век»: мир воцарился на земле римской, государство богатеет и крепнет год от года на радость подданным принцепса, растут новые храмы, театры, так расцвела словесность рим­ ская, что не уступит былой эллинской... Ну а тот самый «младенец», о котором когда- то пророчествовал ты, быть может, я и есть: я научу людей любить, и век любви непременно наступит!..» Потерявший рассудок горький пьяница менее смешон и жалок, чем человек, обуянный глупой и тщетной гордыней. Могли ли не покарать меня за это боги? И придет ли когда в этот мир «младенец», который сможет свершить то, чего не сумел я: научить людей любви?.. Многократно возросшая поэтическая слава мужа мало радовала вторую мою супругу: ей досадно было, конечно, что тысячи римлян считают меня очень любве­ обильным, тогда как к ней я явно охладел. Она уже не приходила в дрожь от моих строк, не восторгалась ими. Вот уж где парадокс: похоже, она любила меня больше до того, как я взялся обучать ее любви. Грешно мне так думать и болезненно для моего самолюбия, но это— сейчас, а тогда это меня мало тревожило. Вновь стали жгучей моей потребно­ стью сумасбродные кутежи и оргии. Холод вновь проник на супружеское ложе, а слезы жены только раздражали. Ее требовательной и все же буднично-однообразной ненасытности предпочел я празднично-веселые ласки гетер. Мой верный Пеант ворчал, впуская меня под утро: — Опять она меня колотила! Кричит: все вы коты!.. — А ты разве не кот? — цедил я, морщась от головной боли. — Кот! — с радостью соглашался Пеант, жмуря красные спросонья глаза. И вот однажды этот «кот» встретил меня так, будто в угол нагадил: круглые глаза бегали, а бугристый нос вспотел. Сграбастав в кулак тунику на его рыжеволосой груди, я, хоть и меньше его, тряхнул слугу, заглянул ему в ртутные зрачки— и ничего выспрашивать не потребо­ валось, сам выложил: — Тут это... Хозяйка сегодня в гневе была, посуду била... Об мою голову, вот!.. Потом вино пить с ней заставила... А потом... потом говорит: захолодела я до после­ дней жилочки, разотри меня... Ну и... вот... А потом я убежал... вот... Пусть и ничего у них не было, но для меня был повод. Пеанта я выгнал, но потом мне стало его не хватать, сжалился, взял назад. А вот не было того чувства, что жены не хватает... Новый мой развод совсем подкосил отца: слег он, бедняга, рот покривило, свет в глазах почти померк. И когда я заглянул к нему после всех неуемных безумств праздника в честь бога-винодела Либера, не зря особо чтимого поэтами, он тщетно пытался что-то сказать мне. Быть может, он хотел проклясть меня? Но из посинев­ ших, потянутых влево губ вырывалось только шипение да прозрачная слюна. Наверное, я проклят им все же... А по Риму как раз тогда кто-то пустил грязный слушок: потому, дескать, я не уживаюсь с женами, что люблю мальчиков. Однажды в районе Бычачьего рынка, 60