Сибирские огни, 2004, № 10

Если, одолев 634 страницы текста, вы полагаете, будто действительно прочли три романа, то, в таком случае, мне не составит труда убедить вас в том, что, читая сии замет­ ки, вы общаетесь с героическим эпосом. Увы, новую литературу мы тоже не по­ лучили, скорее — чудом зафиксированное новое поведение далеко не святой троицы, желающей слыть в ней (в литературе) своей, но непременно отличной от всех прочих. Они — Шманов, Брустверовский (Лап­ тев все же иной) — и, правда, отличны: бегут элементарного сюжета и оказываются залож­ никами смыслового хаоса, не брезгуют не­ нормативной лексикой, но от этого ничуть не свободнее тех, коих числят в своих предше­ ственниках, пишут исповедь, но при этом столь яростно обнажаются, что как-то не по себе: в приличном обществе так себя не ведут. Полагаю, герои наши — все трое — поторопились: и со своим союзом, ибо что- либо роднящее их друг с другом, а тем бо­ лее, со знаменитой «иркутской стенкой», при всем желании, не обнаруживается (те, кто входил в «иркутскую стенку», были притер­ ты друг к другу не столько обстоятельства­ ми, связанными с цензурой, сколько своим поведением, которое настаивало на уважи­ тельном к ним отношении как по линии бы­ товой, так и сочинительской: ломились в сто­ рону истины, а не издательского станка, шли по линии правды, а не эпатажа), и, разумеет­ ся, поспешили они с изданием. Понимаю, что, с одной стороны, они смущены нынешней вседозволенностью, с другой — своим немалым возрастом: всем за сорок, каждый — с публикациями и даже книгами, а читатель все носом воротит: од­ ному Распутина подавай, другому — Пеле­ вина или Сорокина. Однако коли читательская востребован­ ность первого их ничуть не смущает (то, о чем думает Валентин Григорьевич, их как бы и не касается), то читательская суматоха, поднятая вкруг второго и третьего, явно вол­ нует (как же, такие шарады, такая отвязан- ность!). При этом такие вещи, как четко пропи­ санные пелевинские взаимоотношения с ирреальностью или предельно резко обозна­ ченная сорокинская оппозиция по отноше­ нию ко всему корпусу русско-советской ли­ тературы, выстроенному до него, и Шмано- вым, и Брустверовским оставлены без вни­ мания: школьные уроки явно пропущены, одиннадцатый класс, в котором они себя — пожелали — и обнаружили, взят чудом, без начальной школы: задачи высшей математи­ ки решаются прежде задач математики эле­ ментарной. Между тем, на фоне той прозы, которая у нас есть (публицистический реализм Рас­ путина или исторический — Диксона, пси­ хологически въедливый — Боровского или фотографический со смыслом — Семено­ ва, работающий на новую реальность — Серикова или же определивший свое суще­ ствование в фольклорных рамках — Байбо­ родина), выход такой непричесанной книги, как наша — событие: нам предлагается но­ вое, явно непривычное для наших палестин, поведение. Какого оно порядка в целом, можно определить уже сегодня, что последует за ним, покажет время, будущие публикации, грядущие издания. Хочется надеяться, что они окажутся ближе той литературе, которая — пусть иг­ рает, но еще и мучается, пусть раздражает, но не столько бесформенностью, сколько мыслью; вполне возможно, что мы отнесем­ ся к будущим работам наших нынешних «ро­ манистов» еще и как к явлению — возмож­ но, даже — культурному... Анатолий КОБЕНКОВ