Сибирские огни, 2004, № 10

древнегреческими корнями «психо-» и «мета-», и эта встреча, кажется, не сулит нам чего-то нового от замкнутого на себя и заня­ того собой самосознания герметичного ли­ тературоведения. Характерно и предсказуе­ мо поэтому появление уже во второй главе книги образного термина «лабиринт» по отношению к «венецианскому топосу» как «особой формы его упорядоченности». Может ли быть лабиринт формой упорядо­ ченности, как хаос — разновидностью гар­ монии, вопрос спорный. Но в защиту свое­ го парадоксального тезиса Н. Меднис при­ зывает большой отряд именитых авторов, от П. Перцова и Пастернака до Ю. Буйды и И. Бродского. В итоге парадокс «лабиринт = порядок» возводится в квадратную степень: «Поскольку вход в лабиринт во внутреннем венецианском пространстве находится близ центра, последний постигается дважды: вне лабиринта, праздно и поверхностно, и через лабиринт, полно и сакрально, в его вечной и истинной сущности мирообразующего на­ чала». Как же далеко от реальности находит­ ся данный гость Венеции, если не может даже найти исторический центр города! Не знакомый ли нам «герменевтический круг», как бес из стихотворения Пушкина, водит его кругами, запутывая все больше? И как дале­ ко это от Сибири, от подлинной жизни, кото­ рую в 20—30-е годы писатели и очеркисты исходили вдоль и поперек, а литературове­ ды «отрефлектировали» во вполне адекват­ ных исследованиях. Ибо какая может быть адекватность в методологии, построенной на бесконечности интерпретаций и зеркальных «смещенных отражений», заимствованных из «гофманианы», вроде повести А. Чаяно­ ва «История парикмахерской куклы...» или романа Ю. Буйды «Ермо»? Чем больше втя­ гивается в эти лабиринты или всматривается в эти искривленные пространством и вре­ менем зеркала такой исследователь, тем боль­ ше видит не кого-нибудь, а самого себя, то есть занимается самоописанием и самоизу- чением. 5. МОТИВЫ И ПАЛЛИАТИВЫ Чтобы вырваться из этого плена науч­ ного нарциссизма, нужна не еще большая эрудиция — зачем быть живым компьюте­ ром, если есть живая душа? — а весь мир. И здесь можно понять Э. Бальбурова, который в книге «Поэтическая философия русского космизма» (Новосибирск, 2003: мы забежа­ ли немного дальше 1999 года, но такова ока­ залась логика наших рассуждений) хочет, жаждет целостного мироощущения, боль­ ших измерений и категорий, чтобы не уто­ нуть в частностях, не заблудиться в лабирин­ тах. И тут исконный «русский материализм, воплотившийся в культе Богородицы и со- фийном космосе — единстве земного и не­ бесного» служит надежной почвой для по­ строений автора. Иначе быть не может в стра­ не, где отвлеченное мышление было тради­ ционно слабым и преобладало конкретно­ образное, иконографическое. Даже религи­ озные утопии приобретали характер «рели­ гиозного материализма» и «мистического позитивизма», как писал Г. Флоровский о Н. Федорове. Здесь, на этой твердой почве союза разума и веры возможно даже пред­ речь явление соцреализма. И когда Э. Баль- буров пишет: «Разум веры — это забота о мире, которого еще нет», невозможно не вспомнить знаменитую формулу: соцреа­ лизм — это изображение действительности в ее развитии, то есть такой, какой она может быть. Правда, новый взгляд на это, казалось бы, сплошь идеологизированное литератур­ ное направление сравнительно давно уже пе­ рестал быть откровением. Так, по мнению известного либерального интеллектуала и культуролога Б. Гройса, «соцреализм совпа­ дает с авангардом в желании восстановить целостность Божьего мира» («Новое лите­ ратурное обозрение», 1995, № 15) Впрочем, Э. Бальбуров пишет о боль­ шем, чем история литературы. Он, по сути, говорит о главном принципе понимания и постижения мира не через окольное посред­ ство зеркал или иных форм избегания реаль­ ности, а непосредственно через реальное, «сущее»: «Космизм русской религиозной философии» состоял «в ее осененности су­ щим». О том же говорит и главный «космист» русской литературы А. Платонов: «Мы рас­ тем из земли, и все, что есть на земле, есть и на нас». Этот пафос и религия синтеза, со­ ставляющие суть русского менталитета, предопределяет и мышление любого под­ линно русского писателя. Не в голом очер- кизме и не в голимых абстракциях достигает он успехов, а в синтезе земного и небесно­ го, реальности и мечты — в «фантастичес­ ком реализме» Достоевского и Булгакова, в скрытом и явном мифологизме «деревенщи­ ков» В. Распутина и В. Белова. У Э. Бальбурова на этот счет аргумен­ тов даже больше, чем у нас. Он находит «зем­ ное притяжение» в творчестве символистов и постсимволистов («Наиболее законной формой символического искусства являет­ ся реализм» — Ф. Сологуб, 1914 г.), а также акмеистов, в прозе И. Бунина, Б. Зайцева, М. Пришвина, который писал в дневнике: «Ро­ дившая меня глубина природы, что-то страш­ но чистое». Бездной истины о «почвеннос­ ти» сибирской литературы звучат цитируе­ мые Э. Бальбуровым слова известного фи­ лософа И. Пригожина о теоремах К. Геделя 201