Сибирские огни, 2004, № 10

его пункты: не по вкусу исследовательнице «риторический почерк Чернышевского», который «проявляется в особой манере низ­ водить любую идею в философском пони­ мании слова до уровня идеологии», что, конечно, не позволительно; «ориентация разночинцев на нивелирующий образец па­ радоксально сочеталась с индивидуализмом самоосознания». что тоже плохо; также сти­ листически замысловато пишет автор книги и о «фиктивности» (конечно же, в «психоло­ гическом смысле»), которая, оказавшись почему-то «неотрефлектированной», кос­ венным образом питала экзальтированность общественного самовыражения», что тоже никуда не годится; не обошлось и без «де­ монстративности проявлений их «особости» и «невольного самообнаружения» сослов­ ной конфликтности «разночинец — дворя­ нин в редакции «Современника», что вооб­ ще переходит все границы. По мере чтения этих сглаженных науч­ ным «дискурсом» инвектив в адрес великих разночинцев с обилием слов, начинающих­ ся на «само-», «психо-», или «мета-», начи­ наешь испытывать все большую тревогу за «пациента» Т. Печерской по фамилии «Чер­ нышевский». Выздоровеет ли он к концу кни­ ги или падет в неравной борьбе с развитым самосознанием автора? Впрочем, предпо­ лагать печальный исход есть все основания. Тем более что исследовательница отработа­ ла приемы на Н. Добролюбове, подглядев в самые интимные страницы его дневника. Вердикт не заставил себя ждать: двойствен­ ность с симптомами «потребности в само- утверждении» и «разумных» идеях как «пси­ хологической защите от возможных неудач», склонности к «личностному самообнаруже- нию» и прочие улики и грехи разночинства. Вычитала Т. Печерская и об «эрекции и ис­ терике», и о «страстном влечении» к Ма­ шеньке из публичного дома, и о «гадостях», читать которые великодушно позволил всем возможным желающим сам Н. Добролюбов: он просто хотел оставить о себе впечатление «живого человека» (вспомним «живачей» 30-х годов!). Зато «вчитала» привычку кри­ тика «скользить по отражающей поверхнос­ ти чужого высказывания», будь то Лермон­ тов или Чулкатурин из «Дневника лишнего человека» Тургенева. Так и хочется при этом воскликнуть: так ведь дневник и существует для того, чтобы «раздваиваться», доверяя ему самое сокро­ венное, идущее из глубины своего другого «я»! Будь то Пушкин или Трушкин, Гоголь или Тополь, Булгаков М. или Булгаков С. (о.). И это естественно, как сосуществование в человеке инстинктов и духовности, бездны «нижней» и «верхней», идеала Содомского и Мадонны. Нет, Т. Печерской надо довести до логического конца свою операцию по препарированию дневникового самосозна­ ния Чернышевского, виноватого лишь тем, что он разночинец и революционер. И еще тем, что кому-то «хочется кушать». Не по­ щадила Т. Печерская и Чернышевского- ссыльного, на двадцать лет ставшего сиби­ ряком. Благо, что в союзники можно взять, например, В. Короленко, писавшего: «В Си­ бири он стоял, как старый камень, вдали от берега изменившей русло реки. Она катится где-то далеко, где-то шумят ее живые волны, но они уже не обмывают его, одинокого и печального» Т. Печерская охотно подхваты­ вает этот акваобраз: «Мимо прошла не толь­ ко жизнь на воле... мимо прошла и жизнь, окружавшая его в Сибири...». Но вот где много воды, навевающей мысли то о бренности жизни, то о тщетнос­ ти славы, то о красивом одиночестве наеди­ не с тысячелетней культурой, так это в Вене­ ции. Так много, что хватит на любого лите­ ратуроведа. Особенно сибирского, которо­ му хочется на время забыть о своей суровой родине и унестись с полным багажом своей по-сибирски широкой эрудиции в край, где всё взывает к художнику слова: опиши меня, запечатлей, воспой. Поддалась этой венеци­ анской магии и Н.Е. Меднис, написав заме­ чательную книгу «Венеция в русской лите­ ратуре» (Новосибирск, 1999). Книга действи­ тельно хороша и благоуханна: А. Блок, Дж. Байрон, А. Пушкин, П. Вяземский, И. Козлов, К. Павлова, В. Брюсов, А. Ахмато­ ва, И. Бродский, вплоть до Б. Ахмадулиной, В. Коллегорского и других авторов из перио­ дики 1996 года цитируются буквально на каж­ дой странице. Цитаты из художественной прозы П. Муратова, Ю. Нагибина, А. Герце­ на, А. Чаянова, М. Осоргина... И так не хо­ чется, убаюканному сладким венецианским сном, вникать в сопутствующие стихам рас­ суждения автора книги, что хоть не просы­ пайся. Тем более что предчувствие читателя книги Т. Печерской подсказывает: метафи­ зики и психологии и тут будет предостаточ­ но. Так оно и есть: «духовная Венеция оказы­ вается для поэтессы (Б. Ахмадулиной. — В. Я.) звучнее и важнее, чем ее физический прототип». Да и сама автор предупреждает, что «книга включает в себя ряд глав, связан­ ных логикой движения от внешнего к внут­ реннему, от физического к метафизическо­ му». Правда, начинается книга все-таки с «внутреннего»: «Глава 1. Образное предощу­ щение Венеции», которая заканчивается ме­ тафизическим выводом: «...Предощущение может быть сильнее первичного ощущения и качественно иным — здесь много значит характер психологических установок». Итак, мы вновь встречаемся со знако­ мыми уже из книги Т. Печерской словами с 200