Сибирские огни, 2004, № 10

гнезда» (Н. Пиксанов) много дает для пони мания творчества не только В. Шугаева, но и его земляков В. Распутина, А. Вампилова, М. Сергеева, А. Шастина, А. Зверева, Г. Маш кина. Это «гнездовое» отношение к Сибири не определить одним словом — это отноше- ние «особое». Сибирь для них «понятие не просто географическое», но и «преоблада ющий материал для творчества, и та нрав ственная правда, которая определяет лично стные параметры их героев, и поиски исход ных начал русского национального характе ра вообще». И хоть В. Шугаев не имеет такой славы, как В. Распутин или А. Вампилов, но его про изведения, как всегда, досконально исследо ванные JI. Якимовой, оказываются актуаль ными для нашего времени. Разве не являют ся таковыми следующие слова автора ста тьи: «В атмосфере поэтизации личностного максимализма В. Шугаев заостряет внима ние на герое, который исповедует принцип «как все», и при этом не осуждает его, не ставит это ему в вину». И это не трусость или конформизм, ощущение не исключи тельности, а, как разъясняет исследователь ница, «адекватное своей сути понимание места среди других». В повести «Осенью в Майске» ее герой Егор даже убивает себя, «чтобы не допустить торжества подлости, и этот миг явится для него выражением выс шей верности формуле «как все». Нынеш ний герой скорее убьет другого, чтобы вов се не разбираться в себе, а писатель устроит какой-нибудь литературный скандальчик, чтобы привлечь к себе побольше внимания. А вот В. Шугаев так строит свой художествен ный мир, чтобы он «тяготел к устойчивости, равновесию, осознанности человеческих отношений, и в этом смысле товарищество, семья, любовь представляются ему не про сто прекрасным, а самым естественным и нормальным состоянием жизни...». В этом смысле В. Шугаев в интерпретации Л. Яки мовой является писателем более современ ным, чем модные московские «слесари- сборщики книг», забывшие эти простые и важные понятия ради аморально толкуемой свободы творчества. Можно, однако, спросить, а не «устаре ло» ли научное наследие Л. Якимовой, так много усилий отдавшей изучению «легаль ной» советской литературы 20-30-х годов? Собственно, ответу на этот вопрос мы и по святили данную статью, утверждая, что зна ние особенностей сибирской литературы тех лет помогает осознать процессы в литерату ре наших лет. Сибирь ведь, как понятие «не географическое» и не экономическое, оста лась такой же, как семьдесят лет назад. И что бы появились новые Шукшины и Астафье вы, надо помнить, что они созревали не в литературном вакууме, а имели предше ственниками Н. Ядринцева и Г. Потанина, В. Зазубрина и А. Коптелова, А. Сорокина и К. Урманова. Однако научная работа нынешнего со става Института филологии СО РАН в его литературоведческой части говорит о том, что «большой аргиш», то есть движение си бирской науки о литературе к терра инког нито сибирской литературы пошло в после днее десятилетие по другой, запасной «троп ке». Можно даже сказать, вспять, на Запад, «на Москву» как общее, условное название культурного феномена западничества в рус ской литературе и литературоведении. Сво его рода апофеозом здесь является целый книжный «залп» 1999 года, когда вышло сра зу несколько ученых монографий, где Си бирь упоминается лишь в одной из них и то в каком-то безрадостном контексте. Имеется в виду книга Т.И. Печерской «Разночинцы шестидесятых годов XIX века. Феномен са мосознания в аспекте филологической гер меневтики» (Новосибирск, 1999). И сразу же у автора этой статьи сработала литературо ведческая рефлексия: неужто еще один, пос ле пресловутой четвертой главы «Дара» В. Набокова и вежливо-издевательской кни ги И. Паперно о «человеке эпохи реализма», камень в огород Н. Чернышевского? По мере чтения это предположение, увы, подтверди лось. Сначала по крупицам, а потом и боль шими дозами автор копит негатив в свое на учное досье на Чернышевского. Правда, иногда возникало сочувствие не только к не имеющему возможность защититься Нико лаю Гавриловичу, но и к самой исследова тельнице: как попала она в заколдованный «герменевтический круг» заданных интер претаций, так до конца и не вышла из него. Думается, что причиной такого «кругово го», окольного литературоведения является сама «окольная» тема, или предмет иссле дования — дневники и письма Н. Добролю бова и Н. Чернышевского, для печати, по определению, не предназначавшиеся. Хо чешь — не хочешь, а придется говорить о раздвоении личности не только у объекта исследования, но и у исследовательницы, которая, готовясь к вивисекции критика-де мократа, начинает с «самопрояснения науч ного подхода». Ведь, как она утверждает, можно не только что-то ценное вычитать из этих документов, но и «вчитать» в них. Таким образом, с самого начала книга начинает приобретать психоаналитический характер, столь модный в начале и конце ис текшего века, и освященный такими науч ными авторитетами, как И.П. Смирнов или А. Эткинд. Как врач пациенту, ставит Т. Пе черская диагноз длиной в монографию со временнику Тургенева и Достоевского. Вот 199