Сибирские огни, 2004, № 10

Бальдауфа до наших дней», 1922 г. — В. Я.), критик справедливо указывает, что «своеоб­ разие сибирской природы, сибирских на­ строений и быта постольку ценно в поэзии, поскольку оно переплавлено, претворено в общезначимую ценность для читателя, по­ скольку оно вышло за «частокол» интересов данной провинции». Поэтому, по мнению Л. Якимовой, стихи футуристов Д. Бурлюка и С. Третьякова (они жили в начале 20-х гг. на Дальнем Востоке) справедливо кажутся кри­ тику «упражнением туристов в описании сибирских картин своим камерным стилем». Зато глубокое звучание этих мотивов в твор­ честве Вс. Иванова и В. Зазубрина он объяс­ няет тем, что на сибирском материале писа­ тели «рисуют совершенно своеобразные стороны такого огромного для мира явле­ ния, как русская революция». Словно бы вдохновленная и напутству­ емая словами В. Правдухина, JI. Якимова «рисует» пером литературоведа и критика (эти два начала, как мы уже заметили, в си­ бирском литературоведении глубоко род­ ственны) своеобразие другого «огромного» явления — сосуществования в сибирской литературе национальной и русской тема­ тики и появление национальных литератур. Более того, монографию «Многонациональ­ ная Сибирь в русской советской литерату­ ре» (Новосибирск, 1982) исследовательница начинает с мысли о том, что именно «с раз­ работкой этого материала («художественно­ го исследования характера человека другой национальности») связаны высшие идейно­ эстетические результаты русской литерату­ ры Сибири в целом». Говоря о том, что «Дер- су Узала» и «По Уссурийской тайге» В. Ар­ сеньева, «Васька гиляк» и «Никичен» Р. Фра- ермана, «Сын орла» Т. Борисова, «Большой аргиш» М. Ошарова, «Чукотка» и «Алитет уходит в горы» Т. Семушкина, «Великое ко­ чевье» А. Коптелова, «Последний костер» Г. Федосеева, «обращенные к многонациональ­ ной действительности», есть одновременно и вершинные достижения сибирской лите­ ратуры, JI. Якимова не ограничивается «де­ журным» пересказом их содержания. Сле­ дует заметить, говоря об этих произведени­ ях, что трудно удержаться от пересказа — слишком уж очевиден в них перевес содер­ жания над формой. И было бы легко, конста­ тировав эту общую для прозы тех лет осо­ бенность, объявить данные романы и пове­ сти лишь фактами истории литературы, ос­ тавшимися в прошлом, устаревшими и скуч­ ными. Однако автор книги убеждена, что эти практически забытые сейчас произведе­ ния вполне достойны внимания и читате­ лей, и ученых. Увлечение многих писателей 20—30-х гг. изображением почти первобыт­ ных народов Сибири и Центральной Азии было, уверена J1. Якимова, не данью моде на экзотику, подражанием Ф. Куперу, М. Риду, Дж. Лондону, а вытекало из самой сути русской литературы, ее гуманизма, сопере­ живавшего не только «униженным и оскор­ бленным», «маленькому человеку», но и «малым народам». При этом «переимчи­ вость» русской литературы (способность «перенять своеобразие чужого эстетическо­ го мира») питала не только ее, но и те младо­ письменные литературы, у которых заим­ ствовала идеи, образы, краски. И как будто о сибирской литературе думал Д. Лихачев, ког­ да писал: «Столько мы, русские, получили культурных ценностей от других народов, именно потому, что сами давали их много!». Так, логика анализа «Дерсу Узала» В. Арсе­ ньева строится автором не на подчеркива­ нии и превознесении качеств шаблонного «естественного человека» в заглавном герое романа, а на его способности быть человеч­ нее, чем представители так называемой ци­ вилизации. В то же время «потребность тво­ рить добро и быть полезным людям» («надо кругом людям давай»), способность к само­ пожертвованию («он рисковал жизнью ради того, чтобы не рисковал ею я») не имеют ничего общего с абстрактным гуманизмом. Это черты уже нового человека нового об­ щества — социалистического. Л. Якимовой, цитирующей слова В. Арсеньева о «перво­ бытном коммунизме», свойственном дей­ ствиям и поступкам Дерсу Узала, не хватает лишь малого, чтобы признать его героем уже советской литературы, советского общества, строящего новую жизнь. Однако исследова­ тельница говорит только о «созвучности» позиции В. Арсеньева «последующему вре­ мени развертывания социалистического строительства в стране». Гибко и научно корректно подходит Л. Якимова к сложным процессам в литерату­ ре 20-х годов, где такие писатели, как И. Голь­ дберг или А. Сорокин еще склонны были подчеркивать главенство биологического начала в человеке, идеализировать патриар­ хально-родовые отношения якобы «социаль­ но монолитного «степного общества», «еди­ ным фронтом противостоящего националь­ ной политике царизма». С другой стороны, она показывает, как неподдельно искренне, а не по указке партии, были увлечены си­ бирские писатели «инонациональной» тема­ тикой. Как, например, Р. Фраерман в произ­ ведениях которого 20—30-х гг. «Васька ги­ ляк», «Афанасий Олешек» нет и следа упро­ щенности в изображении советских гиляков или тунгусов-эвенков. Так, «великая цель установления социальной справедливости» в повести «Афанасий Олешек» не сразу осоз­ нается тунгусами Никичен и Олешком, ко­ 195