Сибирские огни, 2004, № 10

фьевской правде, и таких мнений было мно­ го, в том числе и устных, которые я при раз­ говоре с людьми слышал сам. Да ведь и я тоже, помню, читал роман с тяжелым чувством неприятия этой астафь­ евской правды! Все хотелось, ждалось от ав­ тора: ну порадуй хоть чем-то, дай хоть глото­ чек чего-нибудь светлого, отрадного! — а он упорно, от начала и до конца волочил и во­ лочил меня через непроглядную жуть и темь этой правды, выдерживать которую было порой невыносимо трудно, и я отбрасывал журнал. Я думал, размышлял над своей реак­ цией. Должен честно признаться: после труд­ ного военного детства, прошедшего в глу­ хой сибирской деревне, которое и трудным- то не воспринималось, потому что другого не знал, остальная, взрослая моя жизнь, как и жизнь всего моего поколения, была отно­ сительно спокойной и благополучной; во­ енного опыта — никакого. Правда, читано много, в том числе и про войну. Потому, наверное, астафьевская жуткая правда вос­ принималась не вживую, а — лишь как лите­ ратурный факт. Но вот я вспоминаю в связи с этим ро­ маном самого близкого фронтовика, какого знал — своего отца: вернувшись в 1945 г. с фронта, он потом лет десять подряд, выпи­ вая по праздникам, вспомнив войну и при­ нимаясь про нее рассказывать, начинал пла­ кать — с такой силой отпечаталось в его сол­ датской памяти пережитое и увиденное, сде­ лав его невротиком, а ведь он ушел на фронт сорока с небольшим лет, уже успев пови­ дать и пережить столько, что не приведи Бог всякому (детали опускаю). И надо было ему прожить еще целых десять лет после войны, чтобы изжить, исторгнуть, наконец, из па­ мяти тяжкие воспоминания о войне и боль­ ше не вспоминать о ней никогда. Каково же было пережить это девятнад­ цатилетним, с их свежим, по-юношески ост­ рым восприятием и прекрасной, точной па­ мятью? Понятное дело, война впилась, впе­ чаталась в их память, в их нервные клетки, в мозг, в сердца навсегда, искорежив их, да так до конца жизни и не отпустив. Во всяком слу­ чае, Виктора Петровича она не отпустила. Поэтому мне понятны пафос и эстетика — или, вернее, антипафос и антиэстетика — его военного романа, этого его надсадного, над­ рывного реквиема не только по «прокля­ тым» и бессмысленно убитым на той войне миллионам его сверстников — но еще и рек­ виема по прошедшим все ужасы ее, однако выжившим в ней и носившим потом в себе всю жизнь, кроме затянувшихся ран и ос­ колков, еще и оставшуюся навсегда душев­ ную боль и искореженность психики, уни­ женность ужасами войны, злость и обиду за убитую их юность. Но я до сих пор все же так и не понял, не уяснил: имеет ли право художественное про­ изведение быть таким мрачным, беспросвет­ но-тяжким — или это уже не художествен­ ное произведение, не роман, не реквием в их обычном понятии, а что-то другое, чему я пока не могу найти названия? * * * И последнее, о чем я хотел погово­ рить — это мировоззрение В. П. Астафьева. Как у всякого масштабного писателя, у него выработался со временем собственный взгляд на человека, на окружающую жизнь, на мироздание, на взаимосвязи и взаимоза­ висимости между ними, причем это не про­ сто взгляд художника— а целая мировоззрен­ ческая система. Чтобы разобраться в ней досконально, нужен, разумеется, взгляд про­ фессионального философа. Я же попробую покопаться в ней лишь чисто по-любительс- ки, для себя. А начал я разбираться в ней с одной подачи: в чьей-то, не помню уж, статье про­ читал, что Астафьев в своем творчестве — носитель крестьянской, деревенской правды. Согласен, отчасти это так. Но объяснять его творчество только так — слишком просто и неточно. И вообще, что такое — крестьянская правда? Да, у писателя, у поэта, родившегося в деревне,в крестьянской семье, закрепляется на всю жизнь оставшееся с раннего детства сильное чувство теплого родного очага, сво­ его дома, своего двора и сопутствующее ему чувство враждебности к нему всего окру­ жающего мира за пределами двора; этот дом, этот двор остается навсегда в его памяти как центр вселенной. Враждебный ему мир си­ лой обстоятельств вырывает деревенского ребенка или молодого человека из его дома, но он страшно тоскует по нему, возвращает­ ся в него через много лет, находит свой дом совсем не таким, каким оставил — разорен­ ным этими самыми враждебными силами — и живет потом всю оставшуюся жизнь вечным скитальцем, с печальным чувством потерянного детского рая. Но вот я читаю русских дворянских пи­ сателей, родившихся в сельских усадьбах: И. Тургенева, J1. Толстого, И. Бунина, того же В. Набокова, — так ведь и у них — то же самое чувство утерянного детского рая! Я читаю французов М. Пруста, Ж.-П. Сартра — то же самое и у них!.. Так, выходит, это чувство, созидающее в человеке мощный поэтический настрой — достояние не од­ них только выходцев из крестьянства? Вы­ 190