Сибирские огни, 2004, № 10

до конца все его «Затеей», этот его пожиз­ ненный лирический дневник. Автор нигде не ставит дат, но о них можно приблизительно догадываться по стилистике каждой отдель­ ной «затеей»: вот — заметные подражания своим учителям, то одному, то другому, или просто молодое, безмятежно-описательное многословие; вот здесь он отодвигает своих учителей, хочет упрямо идти сам, на своих ногах; здесь он, входя в силу и получая от нее, от этой собственной силы, наслаждение, становится порою разудало-небрежен, даже разухабист и болтлив; здесь — текст его су­ ровеет, и, уходя от безмятежного многосло­ вия, фраза напрягается и звенит, как натяну­ тая струна, а в тело художественного текста ввинчивается, словно победитовое сверло, жесткая астафьевская мысль. В самом же конце творческого пути он достигает такой виртуозности, что его миниатюра в две-три, а то и в одну страничку выстреливает в чита­ теля, словно резкий удар хлыста, причем — в самое чувствительное место, так что у меня, читателя, перехватывает дыхание от ожога после этого удара. Такого Астафьева- виртуоза уже не спутаешь ни с кем: он отто­ чен, уникален и неповторим. И все-таки уроки его учителей в нем остались навсегда, хоть он о них нигде и не пишет — или из гордыни, или оттого что сам не осознавал их влияния на него? О Пришви­ не, правда, я слыхал однажды его устный эк­ спромт «по случаю» — при выступлении перед молодыми литераторами; содержания экспромта не помню, помню только, что оно было полно уважения к Пришвину. О Паус­ товском он вспомнил, кажется, лишь однаж­ ды, в давней статье, помеченной 1967 годом, «О любимом жанре» (о рассказе), где он, перечисляя поименно шедевры в жанре рас­ сказа, среди рассказов своих сверстников и современников, первыми называет несколь­ ко рассказов К. Паустовского. Это о многом говорит. Правда, в отношении к Паустовскому дело осложняется тем, что на грани 60-х — 70-х годов, когда полностью утвердились ус­ пехи «деревенской» прозы с ее пристальным вниманием к глубинно-народной, крестьян­ ской жизни, к крестьянскому быту и языку — появились пренебрежительные высказы­ вания писателей и критиков о прозе Паус­ товского как об образцах оторванности от истинно народной жизни, об академизме и чуть ли не литературщине, близкой к фаль­ ши и дурному вкусу. Что ж, это было есте­ ственно: сменилось литературное поколение, а все новое и молодое, как мы знаем, прихо­ дит, безжалостно отрицая и опрокидывая все старое, а часто — и оплевывая его. То же самое: смена литературного поколения, сме­ на стилей и вкусов, — происходит, кстати говоря, и сейчас — и с теми же самыми вы­ вихами и перехлестами. Старая история! И все-таки уроки учителей у Астафьева были и остались с ним навсегда. И я хочу перечислить, что он, на мой взгляд, у них перенял. Уроки Пришвина — это стремление «входить в природу», подолгу оставаться с нею наедине, радость общения с ней, нето­ ропливое, пристальное вглядывание во все ее явления и проявления, в каждую отдель­ ную травинку, в скромный цветок, в малую птаху или зверушку. Вслед за Пришвиным он вслушивается, как бегут, поднимаются вверх соки земли по стволу дерева, по той же травинке; он удивляется подвигу этой тра­ винки, восхищается отвагой ее как величай­ шим чудом на свете. От Пришвина же — и острое переживание красоты каждого скром­ ного цветка, древесного листика, радости их бытия и боли умирания, и при этом — не поверхностное описание «природы вооб­ ще», а стремление к точному описанию, даже точному названию каждой травинки, цвет­ ка, птички, зверушки. Да что там птичка или зверушка — он может на целой странице не просто описать, а любовно-поэтически вос­ петь стаю крохотных, еле видимых глазу та­ ежных мошек! От Пришвина же наш ученик перени­ мает и любовь к углубленным размышлени­ ям над явлениями природы и человеческой жизнью, стремление видеть под поверхнос­ тью явлений нечто глубинное, вечное. Правда, учитель, стремясь к максималь­ ной точности описания, частенько бывает многоречивым, тонет в словах, в многосос­ тавных фразах, не заботясь об эстетике тек­ ста. Тут-то Астафьев и берет уроки у К. Пау­ стовского: по-моему, именно от него у Ас­ тафьева — тщательная работа над текстом, тяга не просто к его эстетике — а к эстетиз­ му (иногда даже в ущерб содержанию): к мелодике, изысканности звучания фразы, к образному, яркому, «красивому» языку, с привлечением всех возможных изобрази­ тельных и выразительных средств его укра­ шения, к эмоциональному его насыщению, экспрессии, а иногда и к пышности, к мелод­ раматизму. Но, вобрав все это в свой багаж, Аста­ фьев решительно идет дальше, проделывая огромную работу обновления русского ли­ тературного языка, изрядно законсервиро­ ванного социалистическим реализмом и частоколом из ревнителей академиза в лице армии редакторов, корректоров, критиков, внутренних рецензентов и цензоров советс­ кого времени — но с присущей ему дерзос­ тью Астафьев пробивает эти частоколы; что­ бы оживить академическую омертвелость русского литературного языка, он смело 188