Сибирские огни, 2004, № 10

Лирический герой, его литературный двойник, просто необходим Астафьеву, что­ бы именно через него откровенней, горячей и глубже выразить себя и придать эмоциональ­ ную яркость и трепетность своей прозе. Самые авторитетные философы и пси­ хологи отмечают, что психоанализ собствен­ ной души дается человеку необычайно труд­ но, и познать человеку самого себя до са­ мых темных глубин практически невозмож­ но: душа бешено этому сопротивляется, пря­ чась и притворяясь, не желая обнажаться даже перед внутренним зрением, так что увиден­ ный собственный образ даже у талантливого писателя получается или лучше, или хуже, чем истинный, но не адекватным. Чаще всего — лучше, приукрашенней: неприятные черты характера притушевываются, а хорошие, на­ оборот, высвечиваются. В общем, происхо­ дит идеализация и романтизация. У Астафьева он, этот собственный об­ раз, получился не просто хорошим — он получился прекрасным: с горячим, любвео­ бильным сердцем, обнимающим собою весь мир, берущим на себя его беды и стра­ дания, с совестливой, чуткой и доброй ду­ шой, с горячим неприятием всего жестоко­ го, глупого, тупого и нелепого в человеке и жизни вообще, с внимательным, острым гла­ зом и тонким слухом, улавливающим «доль­ ней лозы прозябанье», и рассказывающий о своем «я» при прямом обращении к читате­ лю с предельной открытостью, искреннос­ тью и доверительностью. Причем автор не­ жно любит этого своего героя, находит для него самые прекрасные, самые добрые сло­ ва: его тексты — или признания в любви и сочувствии к нему, или — страстные бес­ компромиссные отповеди всему враждебно­ му его герою. И автор заражает читателя этой своей неуемной, мучительной, беззаветной любовью. А с другой стороны — если рассматри­ вать этого героя с точки зрения писательс­ кой «технологии» — автор своим приподня­ тым, романтически окрашенным лиричес­ ким героем как бы уравновешивает отвра­ тительную окружающую реальную жизнь («нашу собачью жизнь», как иногда он ее называл сам), которую изображает, в резуль­ тате чего произведение приобретает внут­ реннюю гармонию. По-моему, именно этот астафьевский образ его лирического героя более всего врос в сердца и полюбился российскому читателю и, по слухам, не только российско­ му. О чем это говорит? Наверное, о том все- таки, что в век навязываемых человеку стан­ дартов и безликого поточного ремесла во всем, в век страшной девальвации слов, чувств, морали читатель — как и во все вре­ мена, наверное — тоскует о прекрасном романтическом герое, а познакомившись с ним, обязательно в него влюбляется без ума и в благодарность за такого героя готов отож­ дествить с героем самого автора. Точно так же, как простодушный кинозритель отожде­ ствляет киногероя, сыгранного актером, с самим киноактером. Это просто и понятно. И лично мне даже и не важно, что лирический герой не совпадает с автором. Меня интересует дру­ гое: какова значительность этого лирическо­ го героя и есть ли в русской прозе XX века, да и во всей русской прозе, подобные ему по масштабу, по величию, по глубине разра­ ботки? Если нет, значит, Астафьев — первый? А быть первым в чем-либо в одной из вели­ ких мировых литератур, русской — это, со­ гласитесь, немало. * * * И, наконец, четвертая и последняя (по моей собственной классификации) личина Виктор Петровича... Хотя нет, это уже не ли­ чина — это цельный, обобщенный образ писателя Астафьева, оставшийся во мне уже после его смерти, как бы отлившийся в окон­ чательные формы, объемлющий в себе и все его личины, и писательскую индивиду­ альность, и все им написанное. Если выра­ зить суть этого образа коротко — то это об­ раз человека огромной духовной мощи и творческой энергии. Этот потенциал мощи и энергии поддерживали, подогревали в нем такие его черты, такие свойства характера, как горячее, любвеобильное сердце, огром­ ная, как у хорошо тренированного спортсме­ на, воля к победе, бесконечное трудолюбие, несмотря ни на что: на бедность в начале писательского пути, на огорчения, несчас­ тья, старость и болезни — в конце; такая чер­ та, как чувство ответственности за свое пи­ сательство: он постоянно ощущал себя не частным человеком, несущим отсебятину, а — рупором своего времени и своего наро­ да, и что бы он ни писал, роман или крохот­ ную зарисовочку, и где бы ни высказывался, перед читателями или в интервью журнали­ стам — эта установка в нем постоянно чув­ ствуется; эта же установка заставляет его высоко держать планку своего мастерства и не спускать ее никогда, ни при каких услови­ ях: читая в 2 0 0 0 — 2 0 0 1 г г. опубликованные в журналах свежие «Затеей», я чувствовал по деталям текста, что автор не достал их из даль­ него ящика стола, а написал только что, в 75 или 76 лет, больным и немощным — но они поражали меня той же, что и написанные в 50 и в 60 лет, свежестью восприятия, силой духа, мастерским почерком. Еще одна немаловажная писательская черта в нем — мужество оставаться самим 185