Сибирские огни, 2004, № 10

Но продолжу разговор о личинах. Третья личина его — это свой собствен­ ный образ, созданный В. П. Астафьевым в произведениях. Поскольку преобладающее большинство их написано от первого лица (а там, где этого первого лица нет, но есть главный персонаж с названными именем и фамилией, — за прозрачностью повество­ вания о нем легко угадывается слитность с ним самого автора) — то везде там, стало быть, фигурирует главный герой под назва­ нием «я». И не просто фигурирует — а зача­ стую является главным, а иногда и единствен­ ным действующим лицом: воюет ли на фрон­ те, мучается ли от ран в лазарете, охотится, рыбачит, работает за письменным столом — или просто «наблюдает жизнь» в образе гос­ тя, дачника или туриста. Литературоведение называет такую про­ зу «исповедальной», а главного героя такой прозы — «лирическим героем». Кстати го­ воря, в 60-е годы XX в. в советской литерату­ ре было поветрие на исповедальную прозу, и самые большие литературные достижения, по-моему, были тогда именно в ней. Потом он измельчал или перетек в другие жанры, но В. П. Астафьев остался верен ему до кон­ ца — именно он более всего помогал рас­ крыться его писательскому темпераменту. По-моему, термин «лирический герой» не совсем точен и уж совсем не подходит к герою исповедальной прозы Астафьева: его герой бывает и лирическим, но бывает и от­ нюдь не лирическим: участвует в драмати­ ческих или даже трагических событиях, му­ чается от собственных физических, нрав­ ственных или душевных страданий, говорит нелицеприятную, а иногда и невыносимо тяжелую правду о людях, об окружающей жизни. Но, поскольку другого термина под рукой нет — пользуюсь им. Итак, речь о его лирическом герое... Читатели, особенно неискушенные, принимают этого «лирического героя» за самого автора. Да, в чем-то они совпадают. Но во многом и расходятся. Эту работу — изучение «лирического героя» Астафьева — я оставляю литерату­ роведам; мне, литератору-практику, с ней не справиться — слишком она огромна и тре­ бует анализа всего творчества писателя в целом. Кстати говоря, несмотря на горы уже написанных об Астафьеве воспоминаний, очерков жизни и творчества, критических и литературоведческих книг и статей, изуче­ ние его литературного наследства находится еще в зачаточном состоянии, а, может быть, по-настоящему еще и не начато, и изучение его, мне кажется, сулит много интересных открытий. Я же позволю себе лишь выска­ зать некоторые свои наблюдения и сообра­ жения по поводу его творчества, в частно­ сти — по поводу лирического героя и соот­ несенности его с самим автором... Астафьев в течение своей долгой и пло­ дотворной творческой жизни создал доволь­ но длинную череду полнокровных и прекрас­ ных, порой просто блестящих литературных образов солдат-воинов, скромных и терпели­ вых деревенских тружеников и особенно тру­ жениц, перед которыми — и тружениками и воинами — автор благоговейно склоняет го­ лову. А колоритная галерея сибирских охот­ ников и рыбаков, часто нелепых, пьющих, дур­ ных характером, нарисованных так блестяще, будто я, читатель, был сам с каждым из них лично знаком, сидел с ним рядом, пил и «ба­ зарил»! А образ бабушки Катерины! Много в русской литературе описано бабушек, но астафьевская — не монументальней ли всех? И все же главный его герой, самый мо­ нументальный, тщательней всего отделанный, отшлифованный до мельчайших деталей, над созданием которого он неустанно и терпели­ во трудился, начиная с молодости и кончая последними опубликованными при жизни миниатюрами «Затесей», постоянно при этом совершенствуя, находя для него все но­ вые и новые штрихи и краски, — это образ его лирического героя. С той поры, как герой этот маленьким деревенским мальчиком впер­ вые удивленно оглянулся вокруг и увидел мир во всей его красочности, образ его не дает покоя писателю: писатель мучительно кружит и кружит вокруг него, то уходя от него, пряча, запихивая в чужие личины (а он не хочет ни­ как туда прятаться, вылезает, топорщится), то снова и снова возвращается к нему, чтобы говорить от его имени. Этот герой у него, подрастая, познает неимоверную жестокость этой красочной, вроде бы, жизни; его везут на Север, бросают в детдоме, он рано познает тяжкий труд, голод, равнодушие и злобу взрос­ лых, рано взрослея сам; вместе с автором' он воюет на фронте, лечится от ран в госпиталях, женится, работает в горячем цеху, строит дом, начинает писать прозу, переезжает из города в город, и т. д. и т. д.; внешне он повторяет все жизненные ситуации автора, при этом вмес­ те с автором еще и мучительно думая, раз­ мышляя о себе, о времени, о своем поколе­ нии, о людях и о человечестве, о системе, в которой живет, о природе, вплоть до мироз­ дания в целом. Казалось бы, это двойник ав­ тора, прошедший вместе с ним все ужасы и перипетии российской жизни на протяжении трех четвертей двадцатого века; при этом ав­ тор все время удивленно вглядывается в него и как бы восклицает словами В. Ходасевича: Неужели вон тот — это я?.. Разве мама любила такого, Желто-серого, полуседого И всезнающего, как змея?.. 184