Сибирские огни, 2004, № 10

БОРИС РОТЕНФЕЛЬД «АЛЕЕТ ВОСТОК», или МЕЖДУ ДВУМЯ РАССВЕТАМИ прежних знаменитостей оставалась лишь оболочка да пьяный кураж, а Лакомов Виктор Иванович всё был прежним — самим собой. Сейчас мы время от времени видимся — то он по случаю наведается ко мне в Иркутск, то я наведаюсь в Тайшет. Витя — такой же седой, как и я, — по-прежнему неспешен и спокоен, покуривает себе, щурится, улыбаясь, рассказывает про особен­ ности деревенского житья-бытья. Его не забывают — находят и в этой дальней деревень­ ке с диковинным названием Тракт-Ужет, просят содействия, приглашают на торжества и праздники. Торжеств он не любит, но иногда все-таки, чтобы не обидеть просителей, откликается. Недавно вот был в Иркутске — на юбилее комсомола. Ни Звезды, ни орде­ нов не надел, лишь скромно поблескивал на лацкане комсомольский знак Трудовой Славы — из уважения к дате и ребятам, старым комсомольцам, которые его пригласи­ ли. На торжественном вечере в театре он держался в сторонке, но, узнав, что здесь Лакомов, к нему подходили, здоровались, просили разрешения вместе сфотографиро­ ваться — как с кинозвездой. Он смущался, но не отказывал — если хотите... Пытаясь проникнуть в его жизнь, в его характер, я все больше думаю, что глав­ ное в Лакомове — не скромность, не доброта, даже не трудолюбие, хотя это всё присутствует, а природный здравый смысл, не изменявший ему ни при каких обсто­ ятельствах. А как же непросто следовать этому здравому смыслу, когда гремят фан­ фары и тебя славословят, делают знаменем и, как нынче говорят, ради «пиара» ста­ раются прилепить ко всему значительному — попробуй тут сохранить ясную голову и не свихнуться, как наши политики... Между прочим, действительным знаменем он стал не потому, что назначили сверху. А потому, что уважали снизу... Почему-то еще подумал, что настоящие знаменосцы, как Витя, должны быть молчаливы, немногословны. Знамя высоко реет, его отовсюду видно — что тут еще говорить? ...Поезд наш, между тем, вздрогнул, дернулся и медленно покатился вдоль стан­ ции. И, набирая скорость, оставляя ее позади, завернул за Тайшет и устремился на­ право, точнее — на северо-восток. Тут, собственно, и начинался БАМ. О чем, прав­ да, не очень и вспоминали, как бы отсекая это серое, невеселое, бедственное начало от последующей, в огнях и транспарантах, праздничной «магистрали века», оставляя его за пеленой времени, хотя и совсем недавнего. Но куда от него денешься? * * * День разошелся, ясный и солнечный, забот у нас пока никаких не было (первая большая остановка в Усть-Куте, где начинался новый БАМ), вели досужие разгово­ ры, глазели в окна. Плыли мы среди безбрежной белой равнины, мимо заснеженных лесов и перелесков, редких деревенек и леспромхозовских поселков; иные были живы — это сразу видно по штабелям-пакетам свежего кругляка и досок, готовых к отправ­ ке, иные — тоже было видно — лежали на боку: застывшие козловые краны, опус­ тевшие эстакады и нижние склады, где, как после проигранной битвы, валялись лищь кучи брошенного, старого, уже почерневшего швырка, торчавшего из этих куч, как копья. Мелькнула на небольшой станции новенькая голубая церквушка, мелькнули затем на другой, тоже небольшой, станции черные цистерны с надписью «ЮКОС»; «Ходорковский сидит, но дело его живет», — обронил кто-то. В общем, обыкновен­ ная нынешняя картина, дающая как повод для веселой надежды, так и для беспово­ ротной, хмурой безнадеги. Спутники мои, особенно впечатлительные киношники, придерживались более пессимистического направления; я не спорил, хотя и не раз­ делял его: думалось о другом, тоже, однако, не очень веселом. Взяв свою японскую «мыльницу», я вышел в тамбур. Спецвагон наш при от­ правлении из Иркутска был первым, теперь, при смене состава в Тайшете, оказался последним, в хвосте: его качало, как на волнах, потому я и написал — «плыли». «Хвостовое» это положение, между тем, имело одно преимущество. Можно было наблюдать не только картины ограниченные, по сторонам, слева и справа, открывал­ ся и общий вид сзади, за кормой, так сказать, — распахни переходную дверь — и вот, будто из-под ног убегающие рельсы, две черные нитки, сливающиеся затем в одну, такие легкие, невесомые, слабые в этом белом бескрайнем пространстве... И невесомые эти тонкие нити, и редкие деревеньки с кучерявыми, медленными дымками, и прозрачные березовые перелески с голубыми тенями — всё это, укры­ тое девственно-белым одеялом (в городе такого снега не увидишь), казалось идилли- чески-мирным, безмятежным, почти сказочным. Подумалось, однако — я даже за­ писал это в блокнот, — что будь эта земля живой, впитывающей всё, что было на ней