Сибирские огни, 2004, № 10

на берегу из только что пойманных окуней и ершей? Без нашей буйной черемухи по весне? И неизвестно, где и кто теперь пристроился. Уехали на восток, и — все. Стал для души Смирнов птичками заниматься. Острагивал тоненько деревян­ ные спицы и перекладинки. И из них сооружал без клея и гвоздей ловушки для птиц и садки. В комнате у него в прекрасных садках прыгали по жердочкам чечетки, щег­ лы, свистели, щебетали. В каждом садке были солонки с водой и коноплей. Кушайте, птички, это скрасит неволю! А в большой клетке, конструкцией напоминавшей княжеский терем, жил ученый скворец, который очень хорошо и на все лады произ- < носил слово «курва». И так грассировал, так перекатывал букву «р», что иной арис- \ тократ позавидовал бы. Да где они теперь эти аристократы? И кого ругал скворец — неизвестно. Впрочем, может, скворец был вещим и предвидел 1937 год? В том году всем жильцам города Томска было объявлено: жильцы должны обновить таблички с названиями улиц и номерами домов и обязательно вечерами включать лампочки для хорошего освещения номеров. Это улучшит доставку почты, облегчит работу пожарников и прочих служб. Все для блага человека! Все во имя человека! Это было написано в газетах. На самом деле начальник городского отдела НКВД Овчинников получил директиву арестовывать врагов народа максимально быстро и так, чтобы это не портило настроения широких трудящихся масс. По ночам энкеведисты шли, заглядывая в списки, быстро находили нужные дома, стучали, дескать, проверка документов. И ночные аресты и обыски чаще всего про­ ходили без шума и крика. Во тьме, в тишине вели арестованных до ближайшего домзака, конвоиры говорили шепотом, чтобы настроить и арестованных на мирную тишину. Тени мелькнут, тихо закроется дверь. В каждом районе были свои места заключения. Иван Васильевич жил в центре, он и попал в центральный подвал, непо­ далеку от бывшего благородного собрания, в коем когда-то немало испил коньяков и шампанского. На полу в тесно набитой камере Иван Васильевич увидел вождя местной комсо­ молии Спрингиса. Нос у него был разорван до глаза и сильно кровоточил. Активист Иван Торгашев написал про него в газете, будто он является тайным троцкистом. — Признаете? — спросил Спрингиса следователь. — Чушь! — ответил тот. — Объявляю голодовку! И его стали кормить питательным раствором через нос с помощью трубки. Через две недели он попросился к следователю: — Хочу признаться! И заявил: — Меня вовлек в троцкистскую банду вражий агент Иван Торгашев. Любитель писать в газеты немедленно оказался в том же подвале. Смирнов на допросе сказал: — Признаюсь! — В чем? — В чем скажешь, все подпишу... Иван Васильевич прекрасно понял, что время теперь другое, этой власти никто перечить не может. Если она говорит: «Умри!» — надо умирать. Сопротивляться? Испытаешь понапрасну адские муки, и все равно убьют, так лучше уж умереть сразу. Вешать ведь не будут? А расстрел— что? Секунда! И все, потеряешь сознание, словно уснешь. Здешние ребята — специалисты, видно по всему, не промахнутся. Начальник Овчинников был в те дни озабочен. Арестовали кучу народу, рас­ смотрели кучу дел, и почти все дела расстрельные. Ликвидировали на Каштачной горе партию из двадцати приговоренных. А шуму наделали! Оказалось, что выстре­ лы и крики уничтожаемых слышит весь город. У рожениц молоко пропало! И молва еще прибавляет ужасов. Провели срочное совещание с ликвидаторами. Из тюрьмы, что стоит на Каштаке, ночью вывозили связанных врагов народа, а во рту у каждого врага был мяч. Чтобы, значит, не блажили. Расстреливали их прямо на телегах из револьверов в затылок. И один ухитрился вытолкнуть мяч изо рта и заблажил. Да и выстрелы все равно слышно. Тогда кто-то внес предложение не стрелять, а бить по затылку ломом. И этот метод испробовали: тоже тяжело, не всегда одним ударом убьешь, опять криков не избежать. Овчинников приказал сидевших в подвалах в цен- 133 БОРИС КЛИМЫЧЕВ Щ ПРОЩАЛЬ