Сибирские огни, 2004, № 10

людей в форме. У томских модниц необычайным спросом стали пользоваться бе­ лые чулки. Надевая их, как бы подчеркивали успех белой армии. Девиц и дам привле­ кали, конечно, все эти погоны, шевроны, бантики, крестики, аксельбанты, блестящие пуговицы, и все такое. Оперение петуха тоже служит для привлечения особ иного пола. Можно даже сказать, что петухи — те же военные. У них и шпоры есть, и они порой дерутся. Правда, петушиные ристалища не приводят забияк к гибели. Грозное слово «эпидемия» тогда впервые замелькало в газетах, листовках и пла­ катах. Специальные бригады университетских врачей и студентов свозили трупы на высокий берег Ушайки, это место томичи именовали «Красным Крестом». Добро­ вольцы были обуты в резиновые калоши, на лицах были толстые марлевые повязки, пропитанные медицинским спиртом. Даже ударившие морозы не смогли прекра­ тить великий мор. В «Красном Кресте» мертвяков сперва складывали в бараках, потом принялись укладывать штабелями, как дрова, прямо под открытым небом. Эти страшные по­ ленницы поливали креозотом. Женщины с Войлочной заимки глухой ночью перебирались на противополож­ ный берег и подкрадывались к штабелям мертвецов. Что им тут было надо? Мама Коли Зимнего большим острым ножом рассекала боковину скользкого покойника. Добывала печень. — С осени сколько ничьих лошадей по Томску бегало. Вояки бросили их. Те­ перь, говорят, те лошади пали. Так зачем же мертвяков резать? — Спрашивает, суконка! — взвизгнула голосом ржавой пилы работавшая ря­ дом тетка. — Где теперь мерзлых лошадей искать? А здесь — рядом. Бога устыди­ лась? А осень, когда Цусима девочку привел семилетнюю, спортил, а потом горло ей перерезал и нам в разделку на пирожки отдал, помнишь?.. Как это ты не знала, чье мясо через мясорубку перекручивала? Все знала! Я тебе сказала: поперчи фарш, посоли да попробуй — ты пробовать не стала! Все знала, стерва! Вот и заткнись. Работай! Этим бедолагам теперь печенки ни к чему... На заимке, обкуренные гашишем, опившиеся свекольной бурдомагой женщи­ ны ночами полоскали куски мерзлой печени в прорубях, прокручивали в мясоруб­ ках и наутро пекли пирожки, замешивая тесто с отрубями, черной мукой. Анна Петровна одевала теплую дошку и перекидывала через плечо ремень, прикрепленный к корзине с пирожками. Корзина была обшита войлоком и имела двойную войлочную крышку. Добежав до центрального рынка, Анна Петровна за­ ливисто кричала: — Пирожки-и! Горя-ячие! С печенью! Дрожавшие от холода бедолаги, колотившие нога о ногу, утирали слюни: — Гор-рячие! Хватануть бы! Запах! Эх! Но в центре базара стоял и зорко вглядывался по сторонам Цусима. И было ясно: зарежет, ежели что. Около пирожницы дрожала и сглатывала слюни бывшая музыкантша румынс­ кого оркестра. Остальные давно уехали, а ее черт пихнул остаться в Томске. Болезная, глядит с надеждой, румянец болезненный костерком малым на щеках телепается: — Сколько стоят пирожки? — На золото, барышня, на золото меняем! А пахнет-то как! — приоткрыла полог корзины Анна Петровна. У румынки от горячего пряного духа закружилась голова, горло само собой стало делать глотательные движения. Чувствовала, что слюной исходит, давится. Аж сказать ничего не может. Сняла золотое колечко, Анне Петровне передала, а та ей — три пирожка. Ру­ мынка не заметила, как их проглотила, заплакала: — Как, всего три? Золотое колечко? У меня чахотка! Ради Бога! — Пирожки ныне — тоже золото!— черство отвечала Анна Петровна, сама не понимая, почему застыло ее сердце. — Хочешь еще три, сережки сымай! — Всего три, всего три! — судорожно взглатывая, выдергивала сережки из ушей больная скрипачка. Никто не обращал внимания на ее стенания... Двое мужиков в крестьянских шубейках, и третий, похожий на мастерового, в черном пальто с облезлым лисьим воротником, толковали вполголоса. Двое говори­ ли с нерусским акцентом: