Сибирские огни, 2004, № 7

позволил ему избежать комплекса интелли­ гента в первом поколении, а врождённое са­ моуважение не повторить есенинского пиар- варианта появления в столицах. Эти слагае­ мые шукшинской личности плюс, разумеет­ ся, талант и творческая активность породи­ ли полновесную альтернативу предшеству­ ющим литературным умонастроениям, ана­ логичную, как мы уже сказали, ситуации 40- х годов 19-го века. Шукшин резко демокра­ тизировал язык, героя и жанр. Он как бы снял с литературы надстройку изящной словес­ ности. Как известно, Пушкин в своё время ис­ пытывал немалые сомнения, сумеет ли эс­ тетическое сознание его современников ра­ зом преодолеть гигантский разрыв, образо­ ванный переходом с позиций высокого ро­ мантизма на язык низкой прозы «Повестей Белкина». Но прошли считанные историчес­ кие мгновения, и Гоголь, поддержанный кри­ тическим гением Белинского, окончательно сменил фокус литературного видения, пере­ неся его уже исключительно на прототипов «Миргорода» и «Петербургских повестей». Избранные аристократы духа вдруг оказа­ лись потеснёнными из ухоженных садов рос­ сийской словесности станционными смот­ рителями, ремесленниками, чиновниками 14-го класса, гробовщиками, в которых, од­ нако, обнаружилась не меньшая мера чело­ веческой сложности. То же и в отношении Шукшина. Появ­ ление его героев на литературном Парнасе вызвало период кратковременного замеша­ тельства, которое, однако, было столь же быстро преодолено фактом их полнокров­ ной жизненности. И более того, если опыт «натуральной школы» был встречен в лите­ ратурных салонах с гримасой антипатии, то творчество Шукшина состоялось в совер­ шенно иную эпоху, социально рассчитанную именно на такой тип творчества. Оно было, так сказать, заранее обречено на успех в об­ ществе, где духовным потребителем искус­ ства являлась не «читающая публика», а многомиллионная читательская масса. Но было бы неверным видеть в Шук­ шине лишь талантливого бытописателя про­ винциальных нравов. Подобно тому, как «Бедные люди» Достоевского оказывались чрезвычайно богатыми духовно, так и соци­ альная «малость» героев Шукшина контрас­ тно подчёркивала их причастность к миру высоких, подчас трагически высоких душев­ ных состояний и чувств. На каком-то витке углубления в Шукшина за его героями зак­ репилась репутация «чудаков». Кое-кто из тогдашних критиков отнёсся к этому опреде­ лению неодобрительно. И совершенно на­ прасно, потому что «чудак» — это излюб­ ленный персонаж многих поколений русской и мировой литературы, чья биография на­ чалась Дон-Кихотом, а до того и параллель­ но тому питала целые пласты национальных фольклоров. В «чудаке» художественно-гума­ нистическая мысль традиционно воплощала тему беспримесного и бесхитростного доб­ ра, противопоставленного жестокой прагма­ тике жизни. Шукшин и здесь стихийно вы­ шел на высшие ориентиры отечественной прозы, перенимая эстафету ни мало ни мно­ го у Лескова и Достоевского — на этот раз у позднего Достоевского. Параллель эта на первый взгляд представляется неожиданной, почти невозможной — хотя бы по чуждости Шукшина изощрённо-философскому мыш­ лению автора «Братьев Карамазовых». Но внутренняя связь здесь всё же есть, и мы по­ пытаемся её доказать и сформулировать. «Человек — это... нечаянная, прекрас­ ная и мучительная попытка природы осоз­ нать самое себя. Бесплодная, уверяю вас, потому что в природе рядом со мной жи­ вёт геморрой... Природа никогда не пой­ мёт себя. Она взбесилась и мстит за себя в лице человека... Любовь? Но она только ус­ ложняет. Она делает попытку мучитель­ ной — и только...» Типичный, казалось бы, абзац из Дос­ тоевского? Но принадлежит он перу Шук­ шина, и произносит его обитатель глухого сибирского села Санька Залётный. А присут­ ствующий при этих монологах кузнец Филя смятенно и мучительно рыдает. И вообще герои Шукшина плачут и ры­ дают чаще, чем смеются, слёзы обиды или высокого поэтического восторга то и дело мешают читателю упиваться анекдотически сочной, убийственно смешной атмосферой шукшинского «раскаса». Кстати, плачет и герой этого самого «Раскаса», сорокалетний лысый здоровяк-«шоферюга», от которого ушла жена и которому трудно взять в толк, как можно покинуть тех, кто любит. Плачет колхозный бригадир Ермолай от горестного открытия в ребёнке способности к взрослой лжи, а герой «Микроскопа», наоборот, по­ чти плачет от предположения, что ненавист­ ные микробы могут оказаться даже в крови невинного младенца. Ядрёная, мужицкая, кондовая оболочка рассказов Шукшина про­ низана нервной сетью такой густоты и чув­ ствительности, что, кажется, тронь иного из его героев, и на этой оболочке выступит ка­ пелька крови. Грубо говоря, они неврасте­ ничны, но эта неврастеничность от переиз­ бытка духовности и именно в таковом каче­ стве, а, точнее, сам этот переизбыток безус­ ловно сближает Шукшина с Достоевским. Персонажи Шукшина так же способны на шекспировские взрывы страстей («Сураз», 12 Заказ №239 177