Сибирский Парнас, № 2, 2019

94 СИБИРСКИЙ ПАРНАС некий плод: Моцарт – божественную музыку («Ну, слушай же»), Сальери – яд («Ну, пей же»). Убив друга, последний трактует свой поступок, как нечто, принёсшее облегчение: «…как будто нож целебный мне отсёк страдавший член!» Он не замечает (пока), что это облегчение – временное, ибо он лишился части самого себя, своей души, стал в итоге духовно неполноценным. Бог Моцарта – живой, у пушкинского Сальери – мёртвая материя. Христианский Бог для него и существует, и не суще- ствует, является якобы господином, но в итоге – противником (обида грянула «с высоты»). Двуличие героя роднит его с врагом рода человеческого (дар «любви» – яд, который по со- ображениям пользы должен быть непременно пущен в дело). Моцарт смешное воспринимает спокойно: высшие про- явления искусства не могут быть опорочены, Сальери же считает подобное надругательством над своей святыней (музыкой-идолом). Скрипач – пробный камень, зеркало, об- наруживающее духовную суть героев: Моцарт, слушая его, смеётся, Сальери – негодует. Они – как ребёнок и старик. Слепой скрипач приходит к Сальери, как к Моцарту – чёр- ный человек. Это словно их тени, отражения. « Мой чёрный человек», – говорит Моцарт. Сальери – противник фальши, но не чувствует её в своих собственных словах о долге и из- бранничестве. Он не допускает и мысли об этом, прогоняя старика. Моцарт же постоянно думает о чёрном человеке, чув- ствует его присутствие, тревожится, но при этом исполняет заказ, не отрицает. В итоге его (Моцарта) плод – бессмертная, вечно живущая музыка о смерти, а у Сальери – сама смерть, ведущая к бесславию и гибели души. Произведения пушкинского Моцарта и впрямь одухотво- рены и словно ниспосланы свыше. Ему «жаль расстаться со своей работой». Это можно понять двояко: работа – произ-