Сибирский Парнас, № 2, 2019

93 Выпуск 2 (11) Своё божество он характеризует как Гармонию, Прекрасное. Моцарт разносторонен: не запирает себя в келью, не гнуша- ется забавами, ест и пьёт, играет с ребёнком. Для обоих героев произведение связано с тайной. Но если для Сальери это некий его секрет, который он волен рас- сказать или сжечь, нечто рождённое им и принадлежащее ему, то к Моцарту мысли приходят сами , его заказчик «Рек- виема» – едва ли не сама Смерть, а творчество – томление. При этом отчётливо видно, что Моцарт – свободный («нас мало избранных, счастливцев праздных»), а Сальери – раб («как будто тяжкий совершил я долг»). Но почему? Можно подумать, что, говоря о себе как о «праздном счастливце», Моцарт объявляет себя неким лентяем, баловнем судьбы. В таком случае, действительно, «где ж правота?!» Но тут стоит обратиться к Евангелию, к притче о званных на пир (Лк. 14, 16-24). По сути это притча о призвании: господин зовёт своих друзей на праздничный ужин, однако все они отказываются: один идёт смотреть купленную землю, другой – волов… Не лень тому причиной – наоборот, ими движут соображения о практической пользе. Как тут не вспомнить пушкинских Мо- царта и Сальери! Последний думает не о Промысле Божьем, а лишь о пользе, причём присвоив себе право определять, в чём она состоит. Сальери считает себя избранным, но видит угрозу в христианском духе своего друга. Человек для него не самоценен (как образ Божий), о нём он судит лишь с точки зрения годности-негодности для искусства. Моцарт же, при- зывая скрипача пить за своё здоровье, в итоге, как в притче, делит пир с этим нищим и калекой. Ставя себя и свои суждения выше Бога, пушкинский Са- льери становится «чадом праха». Моцарт сравнивается в тексте с херувимом, Сальери – со змеёй. В конце трагедии каждый из них предлагает другому то, что имеет внутри, как