Сибирский Парнас, № 2, 2019

92 СИБИРСКИЙ ПАРНАС чом (отсутствие гордости и тщеславия), и в случае с чёрным человеком (смирение), и в принятии яда, подмешанного в напиток другом (добрые помыслы, безропотное отношение к случившемуся, неверие в зло). Ведь всё указывает на то, что яд не был подмешан в питьё тайно (это было отмечено, например, доктором филологических наук, профессоромЮ. Н. Чумаковым). В момент, когда это случается, Моцарт об- ращается к Сальери с вопросом, следовательно, смотрит на него, и, выпив, бросает салфетку на стол , и только потом идёт к фортепиано; значит, он сидел лицом к отравителю. Моцарт чист душой, как ребёнок. Он соблюдает заповеди Божии, и потому угоден Ему. Сальери же у Пушкина, убив друга, даже не вспоминает о «Не убий!». Его интересует лишь вопрос о гениальности. Но атеист ли Сальери? По всему видно, что нет, ведь он считает себя избранником. Только чьим? Он, по собственным словам, жрец, служитель музыки. Только она для него – идол, кумир, а не нечто живое. Музыка для Сальери сама по себе представляет собой нечто божественное. Он пленяется звучанием органа в церкви, образами эпохи Возрождения (Мадонна Рафаэля, «Божественная комедия» Данте, Ватикан Буонарроти), то есть тем, что совершенно с точки зрения искусства, что ласкает ум и взор, но представляет лишь внешнюю, несовершенную сторону породившего их религи- озного чувства. Сальери односторонен, он «предался одной музыке», бросив на алтарь искусства всё: забавы, другие на- уки, от которых надменно отрёкся, любовь и веру, наконец; и после этого ждёт некой награды. Вот как он говорит о своём мастерстве: «Ремесло поставил я подножием искусству…». Оно у Сальери как бы созидается, рукотворно, а не ниспос- лано свыше, может быть разъято и собрано вновь. Тогда как Моцарт – херувим, носитель райских песен (не имеет опоры).