Сибирский Парнас, № 2, 2019

85 Выпуск 2 (11) нести слова, сказанные поэтом по поводу Библии за год до смерти в статье-отклике «Об обязанностях человека» (1836), выражавших много личных, сокровенных для поэта мыслей: «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозмож- ным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов…» В творчестве Пушкина также всё, казалось бы, уже истол- ковано, проповедано, заучено наизусть и вошло в пословицу. Тем не менее, и читатели, и интерпретаторы продолжают искать и находить в нём новые и новые источники мудрости и душевного просветления. Феномен Пушкина многие объясняют исключительно «русским духом», глубинной народностью его творчества. Опровергнуть это постулат невозможно, как и то, что причина его бессмертия – поэтический гений. Однако есть ещё нечто, объясняющее феномен поэта в России. Пушкин, подобно Петру Первому в политике, со- единил в литературе и языке Россию с Европой. Причём не только прорубил литературное окно в Европу, но и Европе дал возможность узнать себя в России. Это тем более пара- доксально, что в Европе пушкинское творчество по популяр- ности уступает творчеству Достоевского, Толстого, Чехова и других русских классиков, остаётся недооцененным или неадекватно понятым. Эту загадку, пожалуй, весьма удачно разгадал один из деятелей Русского Зарубежья Владимир Васильевич Вейдле в своём эссе «Пушкин и Европа»: «Пушкин – самый европейский и самый непонятный для Европы из русских писателей. Самый европейский потому же, почему и самый русский, и ещё потому, что он, как ни-