Сибирский Парнас, № 2, 2019

75 Выпуск 2 (11) штукатурка, и теперь там желтела глина, замешенная на рубленой соломе и мякине. Мама сердито ткнула пальцем в язву на белой стене: – Вот куда надо было повесить!.. – А-а, Пушкиным дырки прикрывать!.. Словом, я его отстоял. <…> Чем чаще я смотрел на Пуш- кина, тем больше предавался самовнушительному желанию, чтобы у меня потемнели волосы и брови. Теперь я заставлял себя смотреться в зеркало только из презрения к цвету своих волос, а на Александра Сергеевича – из каждоклеточного желания потемнеть. И что же вы думаете! Мои волосы и брови, к моей неописуемой радости, начали притемняться. Сначала у них появилось что-то вроде тени, потом эта тень стала проступать и становиться вполне зримой. И когда мои волосы и брови потемнели совсем, жизнь нанесла мне непоправимый удар. В одной из книжонок, попавших в мои руки, я вычитал, что у Великого Пушкина были рыжеватые волосы…» [8, С. 219–220]. Ещё один образ-портрет молодого и весёлого Пушкина представлен в Фёдоровской новелле «С Пушкиным на балу». Увиденный во сне, « Пушкин был ещё совсем молодой и не похожий на все портреты, когда-то виденные мной, – ни Тропинина, ни Кипренского, ни мой собственный, нарисо- ванный в детстве. У Тропинина ракурс пушкинского лица такой, что делает его при пышных баках почти скуластым, возвышенно-фундаментальным. И, странное дело, именно эта возвышенность и фундаментальность продиктовали художнику такую драпировку, как домашний халат, пыш- ный шарф, сделавшие фигуру великого поэта более основа- тельной. Пушкину было тогда двадцать семь лет, он уже написал «Бориса Годунова». Словом, художник привёл в