Сибирский Парнас, № 2, 2019

8 СИБИРСКИЙ ПАРНАС альности. В противоречивой личности Петра, вызывавшего и вызывающего до сих пор проклятия одних и пиетет других, поэт увидел красоту и ужас, соединив несоединимое словам «Божия гроза»: Выходит Петр. Его глаза Сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен. Он весь, как божия гроза. Но нигде пушкинское волшебство преображения матери не проявилось так ярко, как в стихах о женщине. И первое, что приходит на ум – «Я помню чудное мгновенье», – может быть, самый драгоценный камень в ожерелье мировой лю- бовной лирики. Столь высоко поднял женщину лишь Блок в «Незнакомке». Но то, что прошло перед Александром Блоком астральным видением, то Пушкин разглядел в земной жен- щине, в Анне Петровне Керн. С тех пор образ этой женщи- ны, преображённой лирой русского Орфея, как молитва, как духовный порыв, как благословенные розовые очки, через которые смотрит каждый здоровый мужчина на любимую им женщину. Хотя... хотя очевидцы говорят, что Пушкин не щадил женщин, к которым его чувство угасало. Лишь одна из них не знала охлаждённых чувств поэта, лишь к одной эти чувства постоянно росли. Это была жена – наименее интересный объект для большинства сочинителей. Пушкин, как природа, одновременно изменчив и постоя- нен. Он больше, чем поэт, больше, чем мудрец, и основопо- ложник чего-то. Он – часть журчаний наших ручьёв, шума листвы, синевы неба. Потому в эпоху искусственности всего, творимого человеком, мы припадаем к пушкинскому роднику, чтобы не захлебнуться в зловонных стоках конвульсирующей цивилизации.