Петерс В. Мои заветные места. 2012

Косари сидели у костра. Дождь, оторвавший их от неотложной работы, переставал лить. Мишка Кузьмин разучивал на балалайке «Кручинушку». Иван Пальчиков, ни раз просивший научить его, и завидуя, смотрел молча, как ловко бегают Мишкины пальцы по струнам. А молчал он теперь, потому что виноват был перед музыкантом. По его вине однажды сгорела балалайка вместе с балаганом, где тот неосторожно курил. Прибежавшие тушить пожар люди, слышали, как жалобно взвизгивали лопавшиеся от жары струны той балалайки. Сергей с отцом подошли к костру. Их хвалили за улов, а Шурка Пальчиков просил рыбака взять его в следующий раз проверять мордушки. Конюх, Филипп Калягин, поручивший табун своему напарнику, вспоминая, рассказывал, как он пытался однажды украсть себе девушку в жены. — С ней то мы договорились, но перебил все наши планы парень из Хохлова. Богаче оказался он, да и поп знакомый ему помог, — вздыхал жених-неудачник. С озера донеслось несколько выстрелов. Сразу стихли как-то и шутки, и смех у костра. Только слышно было, как кипит в котелках, в чайниках вода, круто заправленная смородиновым листом, клубничником, лобазником. Потом опять разговорились мало-по-малу. — На вечеринке, мы как-то в избе у Кузьмы Фролова сидели. Ну, как всегда, песни пели, шутили с девчатами. Я даже сплясал, — рассказывал уже Александр Безделов. — А одна девка что-то все на меня косится и хихикает. И так, чтобы я слышал, говорит подружкам: «Эх, девчонки, есть хочу. Сейчас бы ухи из налима похлебать». А другая ей тоже в поддержку! «Так у Саньки отец — налимов на мельнице ловит, но ему не принести». «Завели» они меня, одним словом. Пошел я домой, залез в погребец, выбрал налима,