Почем же теперь деньги... И. С. ШМЕЛЕВ. «Забавное приключение» Ульино — село в одну улицу. В сторону железнодорожной станции дорога взбирается на холм, поросший сосняком, в другую сторону — стелется по полям, теряется в бесчисленных перелесках. Станция недалеко: если взойти на бугор, можно расслышать гудки электровозов, постукивание вагонных колес. Эти вольные шумы-перегуды не раз вгоняли Ульяну Петровну Кочерыжкину в тоску: повыма- нили они из ее ■старинной при^ земистой избы всех детей — троих сыновей и дочь; разлетелись они по белому свету, следуя примеру непутевого отца, который, подавшись в отхожий промысел, так и не вернулся в родной угол. Осталась Ульяна вековать одна. Правда, в селе проживал ее дальний родственник — колхозный экономист Борис Борисович Кочерыжкин, но с тех пор, как она ушла на пенсию, он не бывал у нее, опасаясь, что она по родственному начнет досаждать просьбами и вынудит его раскошелиться, чего по своему характеру он не любил. Однако Ульяна не нуждалась ни в чЬем благодеянии. Крепкая из себя, прямая, она могла часами работать в огороде или за ткацким станком. Части его она перенесла из кладовки в прихожую, сама собрала и холсты выделывала, чтобы рисовать на них птиц, рыбок, снежных баб, похожих, как матрешки, одна на другую. З а этим занятием она молодела: лицо ее свежело, в серых глазах являлись отсветы ясного неба. Картины Ульяна продавала по дешевке, чтобы выручить деньги на краски, а чаще, растроганная похвалами, дарила. Бриллиантами сыпались на нее слова сельчан, если, рассматривая рисунки, они замечали: «Листок от березки и впрямь летит, ровно искорка». Или: «Снегирь крыльями машет — с ветки пороша сыплется»... В такие минуты взгляд ее струился голубым счастьем, далеким эхом приходили слова школьного учителя Андрея Карловича: «У тебя, Уля, талант интуиции, тебе в рисунке движение удается показать». Он пророчил: «Будешь учиться в Художественном институте». Наставлял, как готовиться к поступлению. Но жизнь не пересаживает в чужие экипажи. Ульяне пришлось пережить смерть отца, искалеченного на войне. И вскоре отменили положение, согласно которому Андрей Карлович числился спецпереселенцем. Erfy предоставили место профессора в Москве. Ульяне он подарил старинный альбом о художниках, акварельные краски и три кисти: щетинную, беличью , колонковую. Это было в июле. А в августе началась уборка урожая и Ульяна оказалась в льноводческом звене. Ж изнь покатилась предназначенным ей путем: замужество, рождение детей, уход из дому мужа... Лишь когда подросли старшие сыновья, появилась у | нее возможность урывками рисовать. То были карандашные наброски, акварели на картоне. Старалась она сохранить в себе чувство, определенное ей как мера, недотянуть до которой или перехлестнуть через которую означало потерять все, что шло от искусства. Чтение альбома профессора натолкнуло ее на мысль выписать специальные журналы, а когда случалось ей бывать в областном городе, она непременно целый день проводила в картинной галерее. Первый холст она загрунтовала уже после того, как перл чиновничьего словотворчества «проводить на заслуженный отдых» «под бурные аплодисменты» колхозного собрания Так никто не называл колхозного экономиста. Он конфузливо зарделся, встал, недоуменно глядя в лучезарные глаза кучерявого. Тот продолжал: — Сеньор Болоньотти желал бы ознакомиться с вашими картинами. Он отступил в сторону, и гладковолосый, обласкав Бориса Борисовича кроткими умными глазами, чуть заметно кивнул. Кочерыжкин совершенно потерялся, не зная, кланяться ли, подать ли руку сеньору. На — Гостям дорогим дарю... Борис, достань. Кочерыжкин забрался на стол, осторожно снял рамку, удивился, как она легла, и вовсе обалдел, рассмотрев ее с обеих сторон ,— о к азы в ается , вода, пронизанная светом была нарисована красками на обычной холстине. Сеньор Болоньотти принял картину в обе руки, поклонился Ульяне. Михаил Аронович перевел его слова: — В следующий приезд noв. Лямкин. УЛЬИНСКАЯ МАДОННА достался не кому-то иному, а какое-то мгновение он увидел лично ей. Невольно задумалась вытянувшееся лицо бухгалтеро м о том, что ничего ей уже не ши. Надо было что-то предпри- осталось, как только «отдыхать», нимать. дожидаться своего последнего — Это не я ,—- сказал он и тут часа. Но когда она положила же сообразил: говорит дикость, на полотно начальные мазки — То есть это... моя тетушка красок и осознала, что кисти занимается художеством. Я послушны ей, прогнала от себя могу проводить к ней. невеселые мысли, посмеялась — Будьте любезны! — за- даже: «О смерти подумала для суетился низенький:— Прошу красного словца, для устава, извинить. Не совсем точная Могу еще, владею...» И позже, информация, не однажды испытывая трепет В машине он занял место озарения, радовалась, что за- водителя и сразу же пояснил думанное удается: многоцветье Кочерыжкину, что его долж- рисунка какими-то неведомыми ность — технический эксперт путями вбирало тайны жизни, и переводчик на международ- Порой ей казалось: самые удач- ных ярмарках, что имеет ученые решения рождаются не в ную степень и зовут его Ми- ее сознании, а являются откуда- хайлом Ароновичем, а сеньора то извне, свыше. Болоньотти сопровождает только потому, что тбт не понимает Картинами ее любовались, по-русски. покупали, чтобы подарить на — д зачем ему надо озна- новоселье, ко дню рождения... камливаться с картинами? — Ульяна радовалась: «Вот и при- спросил Кочерыжкин. годилась людям!» — Коллекционер,— ответил Это почему-то задевало кол- Михаил Аронович.— Возможно, хозную бухгалтершу Нину Ми- что-то приобретет, хайловну Кунаеву. Свое ехид- g избу Ульяны он проскочил ство она отсылала Борису Бо- первым, сразу и совершенно рисовичу: по-своиски заговорил с хозяиМы знаем Репина, Глазу- кой> в то время, как сеньор Бо- нова, а что-то про такую худож- лоньотти, опасаясь задеть за ницу не слыхали... Лучше бы притолоку, неловко пролазил она самогон гнала да огурцы со- в дверь, а войдя, присматри- лила самый ходовой товар вался, прежде чем шагнуть теперь. ^ вперед. Я уж ей советовал, по- Окно в передней загораживал кладисто отзывался Кочерыж- ткацкий станок> и Ульяна к и н , - Мол, вместе на станции т л а гостей в горницу было будем торговать. «Нет», отвеча- светлей „ просторней. Сеньор ет ' _ Болоньотти приобрел уверенТолько неправду говорил Бо- ность оживился; его я в н 0 за . рис Борисович: по-прежнему ИНТересовала картина, висевшая избегал он встреч с Ульяной над столом Борис Борисович Петровной, решив не ввязы- тоже стал рассматривать ее ваться в ее дела, раз сама не и вскоре понял, что никакая это может извлечь из них никакой не картина. в рамке был 3 3 . корысти. Он старался держать- прозрачный сосуд с вося подальше от всего такого, дой Свет п с серебрил что грозило обернуться неприят- плавающую рыбку, достигал ностями. Поэтому, посмеявшись дна „ отражался от камушков, про себя над Кунаевой, поста- рассеивался, млел понизу, вившеи в один ряд художника с Болоньотти подошел и композитора, он не^ заметил поближе к рамкС) зат г ей вслух - так спокойней, по- на нее> попятился в угол, скасчитал. зад что_то Михаил Аронович Однако, не все в жизни свер- перевелшается по личному желанию. _ картина весьма своеобразЧуть ли не в то самое время, на Но где же д е? когда счетные работники осу- _ Какие были, раскупили, ждали непростительные прома- ответила Ульяна, хи Ульяны в торгово-финансо- Сеньор понимающе закивал, вых сделках, под окнами конто- произнес короткую фразу, ры остановился длиншш чер- _ 0н покупает э т у , - с к а з а л ныи автомобиль. В бухгалте- Михаил Аронович, рию вошли двое незнакомцев: Улыбка его стада откровысокии прилизанный и малень- венней> задористей. 0 н словно кии чернокудрый. Лавируя меж- хотел сказать: <<Я сдерживаю ду столами, полупрыжками как смех а мне еще смешмей>> Его обезьяна, маленький прибли- открытость нравилась Ульяне, зился к Борису Борисовичу, ей „еловко было торговаться с спросил, заискивающе улыбаясь: ним, и она, тоже улыбаясь, про. — Вы господин Кочерыжкин? говорила: стараемся отблагодарить вас. Ульяна попросила гостей сесть, побеседовать, намереваясь поставить самовар. Сеньор Болоньотти вежливо отказался от за столья. Его словно что-то беспокоило. Он переходил с места на место, оглядывался. В речи его звУчали вопросы. Михаил Аронович едва успевал переводить их: не передавала ли Ульяна Петровна свои произведения на выставки, в музеи, не пробовала ли писать портреты, иконы, не продавала ли больших полотен?.. Ответы сводились к одному «нет». Вероятно, серьор несколько разочаровался, о чем можно было судить по его словам, перевод которых, дался Михаилу Ароновичу не сразу, с паузами, з а минками: — Очень жаль... Э-э... Чудесная кисть тратится... Э-э... Говорящей с небом дано создавать шедевры... Я ожидал большего... — Пусть сеньор простит,— виновато проговорила Ульяна.— Есть картина побольше. Оставленная до зимы. Снег, следы надо прорисовать, а то не от жизни... «О чем они бормочут?» — Борис Борисович смотрел на говорящих как на помешанных и вовсе вытаращил глаза, когда родственница шагнула к горничной дверц, отвела ее от стены к косякам,— и в проеме возникла заснеженная деревенская улица. От колодца с ведрами на коромыслах шла женщина, держа за руку мальчика. Задравшийся кверху колодезный журавль с одной стороны и скворечник на шесте у прясла — с другой как бы сжимали небо: оно так и рвалось ввысь голубым сияющим снопом, отчего улица становилась светлей, праздничней. Тихая радость о за ряла лицо матери, чуть наклонившей голову в сторону ребенка, с трогательной старательностью выгребавшего из пушистого снега валенки. По блестящему цинковому ведру скатывался подтаявший снежок. Борис Борисович настолько был поражен увиденным, что не сразу обратил внимание на происходящее рядом. Взгляд его уперся в спину сеньора Болоньотти. Михаил Аронович запрыгал около. Оба они довольно тщательно обследовали края двери. — Не на доске — на холсте! — с каким-то странным подъемом восклицал Михаил Аронович, ни к кому не обращаясь. — На холсте!.. Прекрасно!.. Сеньон Болоньотти тоже говорил и тоже с воодушевлением. В его непонятной речи Кочерыжкин уловил наименование своего села: «Ульино». Михаил Аронович, играя улыбкой, подступался к Ульяне: — Сеньор назвал вашу картину «Ульинская мадонна». Платит за нее тысячу долларов. — Холст не готов,— сказала Ульяна.— Дождусь зиму, посмотрю, поработаю еще... Видите, ультрамарину много? — Сеньор повышает ставку до двух тысяч долларов,— завораживал Ульяну улыбкой Михаил Аронович.— По рыночному курсу это... — Т е т уш к а -а ! — у тр о б ны м голосом прервал переводчика Борис Борисович.— Бери!.. Я переменяю на рубли! Ульяна взглянула на родственника. Оскалив зубы, он по- собачьи дрожал губами. По лбу и щекам его катился пот. Такого мгновенного преображения человеческого лица Ульяне не приходилось видеть. — И ты туда ж е ,— с укоризной произнесла она.— На тебя посмотреть — можно подумать: деньги дороже самого человека. Она повернула дверь к стене — резко, вызывающе даже. Михаил Аронович и сеньор Болоньотти обменялись несколькими фразами. Переводчик поблагодарил Ульяну за редкостную экскурсию, за подарок. И все вышли на улицу. Оглядывая ее, Болоньотти показал на колодец с наклоненным над ним журавлем и разразился тирадой. — К аж ется , ругается? — обратилась Ульяна к Михаилу Ароновичу^— Пусть уж простит- меня, iavo4 -j. j \ (•!>!, — Он восхищается вами, всеми русскими,— засмеялся переводчик.— Вы делаете научные открытия в тюрьмах, романы пишите на гладильных досках, а картины — отнюдь не в студиях... Кбгда машина, взбежала на угор, скрылась в сосняке, Борис Борисович сказал: — Он еще забыл: наши врачи делают операции без скальпеля. Слова эти вырвались у него не случайно: после того, что произошло в избе родственницы, он чувствовал себя разбитым, подавленным и всерьез подумывал о том, как бы не угодить в больницу. Неслышное ранее сердце больно толкалось, в голове шумело. Он даже боялся пойти, хотя понимал, что оставаться дольше с родственницей бессмысленно: разговора при таком противоречии мнений все равно не получится. Да что толку после драки кулаками махать? Едва переставл яя ноги, он побрел к колхозной конторе. Нина Михайловна, лишь взглянув на его побледневшее лицо, с усмешкой спросила? — Тебя, конечно, за Ульянины картонки городские побили? — Сам не пойму, отчего расклеился,— поморщился Борис Борисович.— А картинки коллекционерам, точно, не понравились: мелкие, неинтересные. — Я всегда так говорила! — возликовала Нина Михайловна. — А я никогда не ошибаюсь! Борис Борисович к этому ничего ще добавил. С этого дня стал задумчивым, обычно помалкивал, и, что казалось странным Нине Михайловне, несколько помягчел к своей родственнице: привез ей немного дров, иногда относил в бидончике молоко. (Окончание на 4 стр.)
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2